Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 102)
Яша Котик позвонил Анне и пригласил ее пойти вместе с ним на этот прием. Анна согласилась. Она была против коммунистов, но русскому народу помочь надо. Кроме того, Анна хотела встретиться с друзьями Яши Котика. В такси Яша целовал Анну и говорил о женитьбе. Сколько можно ждать? Пусть она оформит с ним брак, и жизнь начнется. Яша Котик клялся Анне, что, кроме нее, никогда не любил никакую женщину. Он зарабатывает теперь большие деньги. Его имя сияет электрическим светом на Бродвее. У него есть договоры с Голливудом. Критика возносит его до небес. Он уже не мальчишка. Ему нужен дом. Он хотел бы еще завести ребенка или двух детей. Зачем это откладывать? Сейчас самое время. Анна слушала его речи. Она улыбалась, закусив нижнюю губу. Потом сказала:
— Может быть, ты и говоришь правду, но как можно верить лгуну?
— Лгун тоже иной раз не лжет.
— Я еще не слышала от тебя ни единого правдивого слова.
— Ты слышишь его сейчас. — И вдруг спросил: — Ну что мне сделать? Вырвать из груди сердце, чтобы показать тебе, что в нем творится?..
Прием был успешным. Пришли около тысячи человек. Яша Котик расхаживал по залу с Анной. Он приветствовал друзей и почитателей своего таланта и представлял им свою спутницу. Почти все здесь его знали. Не столько по пьесе, в которой он только что сыграл роль, как по советскому фильму. Люди, с которыми он не был знаком, осыпали его комплиментами. Его просили хотя бы коротко рассказать о театральной жизни в Советском Союзе и в Польше (где он тоже сыграл в одном фильме). Были здесь даже такие, кто помнил его по Берлину. «Ой, весь мир — это одно маленькое местечко, — говорил Яша Котик Анне. — Я думал, что меня уже забыли, как умершего. Но все меня знают, все меня помнят. Что за город этот Нью-Йорк? Откуда у американцев берется такая память?» В России он не раз лежал ночами в холодном каменном доме или даже под крыльцом, голодный, вшивый, укрытый тряпьем, и все время боялся, как бы его не арестовали, не сослали, не поставили к стенке. А в Нью-Йорке его в то же самое время знали, хвалили. Теперь с ним здесь разговаривали так, будто он был заместителем Сталина, вторым после царя, как говорят по-еврейски. Люди говорили всякие колкости по поводу Америки. «Ой, детки, если бы вы знали правду! — говорил себе Яша Котик. — Но фигу вы чего узнаете. Да вы и не хотите знать. Вам обязательно надо быть в оппозиции. Вам обязательно надо играть в революцию… Деньги у вас есть. Вы свободны. А вам хочется к тому же быть прогрессивными… Вы плюете в тот колодец, из которого пьете. А иначе вы — реакционеры…» Две женщины, одна высокая, другая маленькая, остановились рядом с Яшей Котиком и Анной и не желали отходить. На черных волосах маленькой женщины был красный тюрбан. Яша Котик разбирался в украшениях. Он понял, что эта женщина носит бриллианты на многие тысячи долларов. Лицо у нее было плоское, глаза напоминали черные оливки. Она разговаривала маслянистым голосом святоши. Сначала она расхваливала Яшу Котика, а потом принялась рассказывать, что она пишет картины. Взяла в руки кисть лишь два года назад в качестве хобби (после нервного срыва), но уже так продвинулась, что собирается устроить выставку. Подруги без ума от ее работ. Муж, который раньше высмеивал ее, снял теперь для нее студию в Карнеги-Холле. Знаменитые критики воодушевлены.
Анна спросила:
— Вы рисуете в академическом или в модернистском стиле?
— В модернистском! У кого может хватить терпения на все это старомодное академическое рисование? Мой бог — это Пикассо… Я до смерти хочу познакомиться с советским искусством. Но разве туда кого-то выпускают? Этим поджигателям захотелось «холодной войны»… Они неспособны радоваться успехам русского народа, освободившегося от рабства…
Яша Котик прищурил один глаз:
— Ну что с ними поделаешь? Такие уж они реакционеры, такие уж они поджигатели войны!
— И им тоже придет конец!
— А вы пока пишите ваши картины.
— Надо протестовать! Надо пикетировать Белый дом! — сказал ей Яша Котик. — Надо направить приветствие товарищу Сталину…
И он игриво ущипнул Анну.
В большом зале, где обычно играли свадьбы, актеры и актрисы разыгрывали сценки, читали фрагменты литературных произведений, исполняли русские мелодии. Выступал какой-то писатель-коммунист. Однако не все могли войти в большой зал. Люди ходили по коридорам. Яша Котик открыл какую-то дверь и увидел, как фотографируют невесту. Она стояла с фатой на голове, в платье со шлейфом, с букетом цветов в руках. Фотограф встал на одно колено. Откуда-то подошел раввин с рыжей бородой и рыжими пейсами. Он, видимо, ошибся с датой. Он потел и вытирал нос большим носовым платком. Яша Котик сказал, обращаясь наполовину к себе самому, наполовину к Анне:
— Еврейчики, а? К ним несправедливо относятся в Америке. Их буквально принуждают заняться революцией. В Биробиджане им лучше… Ну что ж, среди сумасшедших надо быть сумасшедшим… Если все ходят на головах, Яша Котик не будет один ходить головой вверх.
Откуда-то вышла Юстина Кон. Ее вел под руку растрепанный юноша с прищуренными глазами. Заметив ее, Яша Котик попытался вместе с Анной уклониться от встречи с ней, но Юстина потянула за рукав своего спутника и загородила Яше Котику дорогу.
— Кого я вижу! Мистер Котик!
И Юстина Кон подмигнула.
— Анна, это Юстина Кон, актриса из Польши.
— Да, мы встречались…
Анна нахмурилась. Эта девица пробуждала в ней одновременно и отвращение, и беспокойство. Анна вдруг вспомнила слова Грейна о том, что мир — это сплошная уголовщина.
— Вы играете здесь в театре?
— Где? Не у каждого есть талант Яши Котика и его способности к приспособлению. Польского театра здесь нет. По радио транслируют польскую программу, но там работает банда антисемитов. Мне хотели дать роль в еврейском театре, но я не знаю еврейского языка.
— Тем не менее она знает, что такое кугель,[368] — вмешался Яша Котик.
— Да, мои родители разговаривали по-еврейски, но я не прислушивалась к их разговорам и не хотела прислушиваться. Они сами меня ругали, когда я пыталась говорить по-еврейски. Варшавский еврейский жаргон звучит ужасно смешно: «ях», «клискалах»,[369] «бобалах»…[370] Это Дейв, Дейв Розенбаум, — представила юношу Юстина Кон.
«Чтоб она сгорела! Она с ним спит, эта шлюха! — подумал Яша Котик. — Я ее вышвырну так, что она зубы будет собирать… — Он смерил юношу взглядом сверху вниз и снизу вверх. Тот выглядел уж слишком неуклюжим. — Болван! Извозчик! Но что может один мужчина понять в другом? Ей он, наверное, нравится. Холера ей в кишки!..»
Яша Котик бросил на Юстину Кон косой взгляд.
— Ну, мы еще встретимся в Биробиджане…
2
Рядом с буфетом встретились две пары: Джек с Патрисией и Анита Грейн со своим любовником-немцем Фрицем Гензелем. Патрисия не хотела идти на прием. Выйдя замуж, она потеряла интерес к этой среде. Она начала стыдиться и того, что прежде была красной, и того, что хотела стать актрисой. Кроме того, Патрисия была беременна. Однако Джек настаивал на том, что нельзя терять прежние контакты. Сюда, на этот прием, пришли все их знакомые. Джек работал на правительство. Он подписал бумагу с декларацией о том, что он не коммунист. Однако мало ли что приказывает подписывать Вашингтон! Его среда — здесь. Он ходил вместе с Патрисией, она держала его под руку. Оба были русоволосые, высокие — просто великаны. Они поминутно встречали друзей: «
Вдруг Джек увидел Аниту. Его лицо расплылось в улыбке. Джек считал свою сестру стыдливой девушкой, чурающейся общества. Они выросли в одном доме, но никогда не были близкими людьми. Она всегда замыкалась в себе. Мать часто говорила, что ее придется отправить к психиатру. Но вот Анита держит под руку мужчину с растрепанной русой шевелюрой, курносым носом и серыми глазами под соломенными бровями. Он был одет в желтый пиджак, черные брюки и красную рубашку. Джек уже слышал об этом Фрице Гензеле. Мама говорила о нем, но Джек до сих пор его не встречал. Увидев Джека, Анита немного испугалась. Она выпустила руку Фрица Гензеля и сделала такое движение, будто собиралась отвернуться. Но было уже слишком поздно. Ее спутник насторожился.
— Анита!
— О!..
— Патрисия, посмотри, кто здесь!
— Кого я вижу!
Патрисия обняла Аниту, расцеловалась с ней. Джек протянул руку Фрицу Гензелю. Фрица было некому представить, потому что Анита словно онемела. Фриц Гензель заговорил по-английски с сильным немецким акцентом. Он, похоже, был заикой, потому что между словами делал длинные паузы. Слова он произносил слишком громко и как будто силой вырывал их из себя. Немецкую интонацию в его речи редко можно было услышать в здешних местах. «Он выглядит как настоящий нацист», — подумал Джек. Он сразу же ощутил к немцу отвращение. Тем не менее Джек овладел собой и сказал: