Карми с Лоузи садились теперь в противоположных углах «Стрелка». По слухам, после того конфликта они никогда больше не обменялись ни словом друг с другом или с дедулей Джоком, хотя, может, это и пиздеж. Людям нужны мифы: они упорно хватаются за них, чтобы придать своей никчемной жизни смысл. Но ни один мудак не стал бы спорить, что из-за постоянного головняка с полицией их крепкой дружбе пришел кирдык. «Стрелок» – очень маленький бар, и в двух шагах от него куча других пабов, где можно бухнуть. Думаю, просто ни один не хотел уступать.
Гонор.
В общем, когда выдвинули обвинения, за убийство Джонни засудили только Карми. Не помню всех подробностей дела, но на суде они обвиняли друг друга в том, что случайно столкнули Джонни в док после пьяной ссоры из-за бабок, выигранных в карты. Джока и Лоузи засудили за причинение смерти по неосторожности, сокрытие преступления и неоказание помощи Джонни. Слушание дела было чумовое: типа кто кого переорет. Случилось это еще в те времена, когда «Скотсмен» в судебной хронике с восторгом писал о насилии в среде эдинбургского рабочего класса. Теперь у них другая политика – игнорировать беспредел, чтоб не напужать обывал и туристов. Но на суде был полный бардак. Всем троим дали тюремные срока. Джоку и Лоузи – не длинные, но они все равно уже были староваты для крытки. В каком-то смысле им двоим пришлось даже хуже: после освобождения их гнобили как зашкварившихся: скрыли смерть друга и, возможно, заложили еще одного кента – такое никогда не прощалось.
Старика Джока в тюряге хватил инсульт, так что его освободили досрочно. Но его вторая молодая жена, грязная шалава, которую мы должны были называть не «бабулей» или «бабуней», а «тетей Морин», ушла от него к чуваку помоложе. Лоузи отмотал свой срок, а Карми, которому впаяли по полной, в итоге так на тюрячке и подох.
Я проведывал Джока пару раз в жилом комплексе для престарелых в Гордон-корте, где он провел последние годы. Его рожа так и застыла в перекошенной ухмылке, которая из-за инсульта стала теперь отличительной его чертой насовсем, – и вдобавок он превратился в калича и пускал слюни. Друзей у него не осталось. Как будто теперь, когда он стал инвалидом, люди смогли открыто признать, каким же он был хуйлом. Несмотря на то что они тогда сговорились подставить Карми, а может, и благодаря этому, с Лоузи они больше никогда не общались.
Когда я в последний раз проведывал его в Гордон-корте, я уже понимал, что он не жилец. Хотя сестрички за ним и ухаживали, штын стоял на всю комнату. От Джока воняло ссаками, и меня тошнило. Тогда-то я и решил рассказать этому мудаку всю историю.
– Помнишь, как вы узнали, что Джонни проломили бошку? Вы все валили друг на друга – ты, Карми и Лоузи. Но ты никак не мог врубиться, кто ж его доконал, кто размозжил ему бошку?
Джока взяла оторопь. Говорить он не мог, но, казалось, был на грани нового обширного инсульта. Рожа у него побагровела, и он с хрипом втягивал воздух.
– Это был я, – сказал я, стоя над ним. Мне тогда было лет восемнадцать, и я не мог поверить, что когда-то ссал этого старого овоща. – Угу, это я его замочил. Хрястнул по башке неслабой булыгой. Понятно, что это было сигналом для мусоров. Они записали все как убийство, а не самоубийство очередного уволенного и выброшенного на свалку докера. И потому провели расследование. Понятно, что я сам позвонил им и сказал, что это были вы, – объяснил я, пока дедуля Джок сатанел, глядя на меня. Ох, этот страх и ненависть в его мудацких старых зенках! – Угу, это я вас тогда сдал! Как вы все накинулись друг на дружку – любо-дорого посмареть, – рассмеялся я в его хрипящее хайло. – В общем, это был я. Я всех вас взъебал – упек вас на кичу!
Я видел по его глазам, как он вопрошает всеми своими фибрами: «На хрена?»
– Меня Джонни попросил, – сказал я ему, – а Джонни мне всегда нравился. Я стока для вас всего делал, и тока один Джонни относился ко мне нормально, ну типа втихую. А всем остальным было поебать. Это один момент. Ну а второй – это ж была просто ржака!
Он потянулся к своим ходункам и вскинулся. И как бросится на меня! Вот это был цирк! Я вышиб их из-под него ногой, и он с грохотом растянулся на полу.
– Да отвянь ты, старая тумба с ушами, – рассмеялся я. Почему-то помню, как пошел потом в кафешку «Мэтьюенз» на Джанкшн-стрит и захавал пирога с начинкой.
Через пару недель он откинул копыта. Я был на похоронах. Не собирался идти, потому что накануне вечером загремел в мусарню после махача в центрах. Когда дополз домой, хотелось одного – хорошенько выспаться. Но старый с маманей и даже Джо – все подняли кипиш, так что я пошел. Лоузи не было и близко – вообще почти ни одной живой пизды. Пустая, сука, трата времени. Прикол в том, что его все кругом люто ненавидели.
33
Хаза
Убрав зеленую куртку Миллера с капота фургона и повесив ее на дверную ручку хазы, Франко слышит изнутри вопли Ларри, устраивающего кошачий концерт в своей кирпичной тюрьме. Сам Антон молчит, но за него красноречиво говорит лезо. Франко так и подмывает открыть тяжелую деревянную дверь, чтобы лучше заценить стиль молодчика. Но завывания Ларри означают, что Антон не слышит, как Фрэнк Бегби садится в фургон и сдает к двери, оставляя зазор сантиметров десять.
Увлеченный изуверством, Антон замечает неладное, только услышав плеск на бетонном полу. Обернувшись, он видит, что в щель просунут носик канистры, из которого в хазу льется бензин. Кроссовки у него промокли, и лужа уже добралась до джинсов на жалкой, пропитанной кровью груде, сваленной в углу, в которой лишь смутно опознается Лоренс Томас Уайли.
– Какого хуя! – орет Антон из хазы, раз за разом ударяя дверью в зад фургона. – ФРАНКО! КАКОГО ХУЯ! Ты чё… хочешь полисыю вызвать, запереть меня тут? – тяжело дыша, почти с надеждой говорит Антон. В панике он просовывает руку и часть лица в дверную щель, но Франко лишь получает возможность окатить его бензином. Антон отступает обратно в хазу, плюясь и умоляя: – ЧЕГО?! ЧЁ ЗА ХЕРНЯ?!
– Я чё, похож на чувака, который звонит в полисыю? – говорит Фрэнк Бегби, морщась от воспоминания, и, открыв переднюю дверь фургона, ставит туда пустую канистру и берет полную. Он слышит, как тяжелая дверь ухает по тачиле в ритме, напоминающем трах. Вылезая наружу, Франко предъявляет: – Щас от конкретно обидно было, – и снова плещет бензином внутрь хазы.
Антон опять стоит в дверном проеме, даже не подается назад и насквозь пропитывается бензином.
– Что это за… Я думал, мы с тобой… думал, мы… я же сказал, что пальцем не тронул Шона!
– А я уже сказал: я в курсах, что с убийством Шона ты никак не связан, – говорит Франко. Изнутри доносятся негромкое бормотание и вздохи: похоже на исповедь грешника Ларри. – И я благодарен тебе за то, что наказал этого говнюка, так что спасибочки.
– Это что, благодарность? – Антон задыхается. – Но почему? За что? – умоляет он, пытаясь подавить панику в голосе.
– Ну ты там чё-то заикнулся за смерть хозяйки и деток, – Франко отступает на шаг от двери, – а я к ним маленько привязался. Тут ты полную хуйню сморозил. Я страшно расстроился: я-то думал, ты уже врубился, что некоторым людям угрожать контрпродуктивно. Это один момент…
Антон втискивает лицо в дверную щель:
– Я НЕ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ!
– Та харэ, братишка, – с легким разочарованием говорит Франко. – Сохраняй достоинство.
– Слышь, – лицо Антона Миллера искажается в презрительной усмешке, – мои пацаны вычислят тебя – тебя и всю твою семью! Они в курсах, что у нас стрела!
– Не особо впечатлили эти ребятки, братишка: конечно, они на голову выше пауэровских лошков, но, думаю, без тебя они и дорогу перейти сами не смогут. Я рискну. – И он машет у Антона перед носом его мобилой.
– Слы…
– Второй момент. – Франко смотрит на список звонков на мобиле Антона. – Все думают, что Шона порешил ты. Сам понимаешь, как я выгляжу со стороны, – пожимает плечами он, глядя на мокрое, несчастное лицо в щели. – Короче, оставить тебя в живых – это, блядь, не варик. Я усердно трудился над имиджем, братишка. Работенка вредная, но дорогого стоит, – объясняет Франко почти с унылой обреченностью, слыша пронзительные стоны Ларри из хазы.
– Я НИКАДА… НИКАДА… ФРАНКО… – Антон теперь стал похож на шкета: намокшие от бензина волосы облепили голову, а зазнайство на лице сменилось страхом.
– И есть еще один момент – ерундовый, конечно, но раз пошла такая пьянка, то это ж пиздатый спорт, – ухмыляется Фрэнк, чувствуя, как в кармане вибрирует труба Антона. Возможно, скоро подгребут шестеры. – Ни разу не палил никого живьем. Это ты меня на мысль натолкнул, когда сказал, что типа надо зажигать, – поясняет Франко, снова принимаясь за дело и выливая внутрь еще больше бензина.
Антон пятится, а потом снова кидается лицом в отверстие. Дышит он прерывисто.
– У МЕНЯ ЕСТЬ БАБКИ!!! Я ТЕБЯ УПАКУЮ!!! КЛЯНУСЬ БОГОМ!!!
Фрэнк Бегби замахивается кулаком и гасит прямым правым кроссом по визжащей, мокрой от бензина харе в дверном проеме.
Голова Антона резко отлетает назад, но в ту же секунду появляется снова, с раскровененным носом, и снова кричит:
– ВСЁ, ЧТО УГОДНО! ЧЕГО ТЕБЕ НАДО?!
– Все, чё мне надо, у меня тут есть, братишка. Всё для того, чтоб тебя спалить, – отвечает Франко без всяких эмоций, поджигает книжечку спичек и швыряет ее внутрь.
