Ирвин Уэлш – Клей (страница 94)
Катрин смотрела на двух молодых шотландок и вспоминала Мерилин Уоттс, светловолосую заводилу из ее школы в Омахе. Потом Мерилин превратилась сразу в двух блондинок, тех, что смотрели на нее с постели, лежа по обе стороны Лоренса Неттлверта из «Синдиката любви». Он был ее женихом. Потом это видение растаяло, а молодые эдинбургские девушки стали олицетворением того, что она потеряла. Вчера, в таблетках, ей нравилась их молодость, сегодня она сама жаждала быть молодой. Она хотела вытошнить все, что она употребила. И все же…
И все же вчера ночью ей было так здорово, что все это, в сущности, не важно. В голове вспышкой промелькнула мысль: надо чаще выбираться на люди.
И вот она разговаривает с Лизой о том, о чем раньше никогда не говорила. Речь сначала зашла о музыке, потом они переключились на поклонников, потом на безумных фанатов.
– Так тебя преследовали, Катрин? Пиздец, наверное, как страшно, – сказала Лиза.
– Да, было довольно ужасно, я полагаю.
– Ебанутый, должно быть, на всю голову, – сказала Шарлин с неподдельной злостью.
– Да, по-своему, когда у меня завелся преследователь, я об этом много читала. Жалко их, их на самом деле лечить надо, – сказал Катрин.
В ответ на это замечание Терри презрительно фыркнул.
– Да знаю я, как их вылечить: ебало разбить, и все. Ебанько, бля, я б им такое лечение прописал!
– Они ничего не могут с собой поделать, Терри, это наваждение, – повторила Катрин.
Терри присвистнул с сомнением.
– Американский бред. У меня бывают наваждения, – он стукнул себя в грудь, – у всех бывают. И что теперь? Всего-то подрочил на нее, и пожалуйста, готов к следующему наваждению. Какой охуевший станет стоять на улице, на морозе, в ожидании, что выйдет тот, кто и выходить-то, может, не собирается? Ответьте мне, кто сможет. – Он с вызовом оглядел сидящих за столом. – Ни хуя вы не ответите. Жизни они не видели, упыри ебаные, – закончил он и опрокинул в себя бутылку пива. Потом повернулся к Алеку, который рассказывал Рэбу про пенсию по инвалидности, которая ему причиталась: – А тебя когда-нибудь преследовали, Алек?
– Не дури, – угрюмо отрезал Алек.
– Преследовала парочка барменов, которым хватило ума открыть тебе кредит, а, Алек? – выступил Рэб.
Алек закачал головой и потряс пивной бутылкой, призывая к вниманию.
– Вся эта мура – вся американская, – начал он, потом внезапно вспомнил что-то и повернулся к Катрин, – без обид, старуха.
Катрин сдержанно улыбнулась.
– Чего уж там.
Терри задумался.
– А ведь с Алеком не поспоришь, Кэт, в наши дни весь гемор в мире из-за гребаных янки. Я не хочу тебя опускать, ничего подобного, но факты приходится признать. Вот, например, вся эта поебень с серийными убийцами: что еще за моду взяли? – выставил Терри вопрос на обсуждение. – Жалкие упыри, охотники за славой пытаются сделать себе имя.
Лиза улыбнулась и посмотрела на Рэба, который, казалось, собирался что-то сказать, но вместо этого принялся оттирать пятно с футболки.
– В Шотландии такого не могло случиться, – не унимался Терри.
– Только вот, – вмешался Рэб, – этот Деннис Нильсен был шотландцем – и самым кровавым серийным убийцей в Британии.
– Ни хуя он не шотландец… – начал Терри, но голос его лишался уверенности по мере того, как он вспоминал эту историю.
– Шотландец, из Абердина, – уточнил Рэб.
Все переглянулись.
– Точно, – согласился Джонни, и Шарлин, Лиза и Алек закивали.
Но сдаваться Терри не собирался.
– Допустим, но не забывайте, что в Шотландии он никого не убивал, все это началось, когда он переехал в Лондон.
– Ну и что? – спросила Лиза, сидя на стуле и смотря прямо на него.
– А то, что его испортили англичане и Шотландия тут ни при чем.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, ведь он вырос в Абердине, – закачал головой Джонни и подтянул из носа харчок.
Из-за сорок первого клюв его накрылся пиздой. С конца текло, а внутри забито. Как такое возможно? Ебаный нос.
– Так то ж Абердин, – хмыкнул Терри, – чего от них еще можно ожидать? Да они там свой домашний скот ебут, так о каком уважении к людям может идти речь?
Джонни боролся с затрудненным дыханием и ходом Терриной мысли.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ну, представь себе: эдакий лох едет в большой город, и овцу ему там обижать не дают, поэтому он переключается на людей и издевается над ними. В современном обществе, – продолжал Терри, – всем позволено перемещаться, многие теряют связь с естественной средой обитания, отчего у них и едет крыша. – Он прервался, пожал плечами и посмотрел на Лизу. – Ладно, чего-то мы съехали на мрачную тему. По-моему, пора почистить перышком, – сказал он, вынимая из кармана кулек с кокаином.
Джонни и Рэб стали сквозь зубы напевать рифф из «Тигрового глаза», а Терри принялся резать дороги. В этот момент затрещал почтовый ящик, и все они переглянулись и на секунду поддались паранойе, особенно Алек.
– Уберите это говно! Мне не нужны наркотики в моем доме! – шепотом затараторил он.
Терри покачал головой и провел руками по кудрям. На волосах блестели капельки пота.
– Да почта это, придурок.
Это действительно была почта, и Алек пошел за ней, ворча.
– Только не думайте, что я притронусь к этому дерьму, это ж себя не жалеть, – прохрипел он и вышел, и оставшиеся принялись хихикать и подталкивать друг друга локотками, кивая на банки и бутылки, разбросанные по кухне. Они примолкли, как шаловливые дети в присутствии учителя, когда Алек вернулся, тщательно изучая сквозь очки в черной оправе красный листок телефонного счета. – Нужно закончить эту работу, для Норри, – простонал он.
– Скоро, Алексис, скоро.
Они занюхали еще по дорожке белого. Кокаин как будто изменил размеры кухни. Раньше, даже несмотря на убогость, она казалась уютной и приветливой, теперь же стены, казалось, сжимались внутрь, а сами они медленно распухали. Все говорили со всеми, какофония усиливалась. Грязная посуда, запахи несвежей жареной пищи, все это стало навязчивым, вызвало неприязнь. Решено было отправиться попить пива в «Муху».
Аэропорт Бангкока, Таиланд
4.10
Бангкок. Худшее еще впереди, сама мысль об этом приводит в ужас. Зато безумие отступило. За прилавком с сувенирами девчонки просто потрясающие, краше любой шлюхи из центра. Интересно, сколько им платят. Такие начищенные, благопристойные. Улыбаются все время. Интересно, у них действительно все хорошо или это американская программа заботы о клиенте? Эмоциональный труд, мы живем в мире сервиса, нас этим не удивишь. Улыбайся, пусть даже сердце твое раскалывается. Все мы, как рабы в поле, надеваем маску «все в порядке, босс», а сами не знаем, как свести концы с концами.
Возвращаясь из Австралии, летишь на северо-запад, потом просто на запад, и все становится только гаже. Пела мне тут одна девчонка этот боуевский рефрен «опусти шторы, закройся от прошлого, и все станет еще страшнее», я собирался сделать трек. Херово получилось. И музыка моя – говно. Я ее больше не чувствую. Вот: самая здравая идея за много лет. Значит, я немножко подсобрался. Мы – это «Хартс». Мы выиграли кубок, а я все проебал.
Правда, Сидней – другой мир. В пизду Кубок Шотландии; заехать прямо в толпу на площади на грузовике и врубить звук на всю катушку. Где-то в «Mixmag» или «DJ» была статья: «N-SIGN ПОТЕРЯЛ ВКУС?»
Потерял вкус?
Да у меня и не было его, чтоб терять-то.
Будто кому-то не похуй. В этом вся прелесть диджейства: у тебя могут появиться даже подражатели, но найти тебе замену вовсе не составит труда. На самом деле ты только не даешь проходу тем, у кого действительно есть что сказать, но то же самое и у художников, писателей, музыкантов, телеведущих, актеров, бизнесменов, политиков… выцарапываешь себе маленькую нишу и сидишь там себе, присосавшись к трубопроводу культурных и социальных благ.
N-SIGN зажигает на Ибице. N-SIGN, мегаклаббер. Пиздеж. Вся танцевальная пресса: мифотворчество ебаное. А ведь мне это все ужасно нравилось, еще как.
И все это устроила Хелена, для меня.
Хелена. Теперь, когда уже поздно, я не могу не думать о ней. Любить издалека. Чахнуть в разлуке. Клясться, что обязательно скажешь все, что так давно собирался, а оказавшись с ней наедине, лепетать что-то невнятное. Я должен сказать ей, что люблю ее. Мне нужен телефон. Передо мной все еще витает морда какого-то чертяки, и мишки пляшут вокруг с аккордеонами, и я объясняю им, что мне нужен мобильный, чтоб позвонить своей подружке и объясниться ей в любви.
Женщина напротив с ребенком на руках, дотянувшись, трясет меня за плечо.
– Потише, пожалуйста… вы его напугали… – Она оборачивается к приближающейся стюардессе.
Тридцать пять лет, а я уже персона нон грата: охуевший, не первой свежести недочеловек. Мои потребности – ничто. Вот ребенок, он – это будущее. Почему нет?
– Простите, – взмолился я, – я такой трус, я сбежал от любви. Я должен позвонить своей девушке, должен сказать, что люблю ее…
Осмотрелся, на лицах вокруг ужас, рот стюардессы застыл в напряженном «О». Наверно, если б это был американский фильм, они б сейчас все улыбались мне, кричали, аплодировали. На самом деле же они думают: вот свезло, придурок на борту, может подвергнуть серьезной опасности наше гребаное существование, хотя крушению может скорее способствовать тот факт, что нас затолкали сюда, в хвост, как сельдей в бочку, наш эконом-класс каждый год становится на три метра короче, уступая их бизнес-классу, а если я и послужу толчком к аварии, в которой погибнут «одни из самых светлых голов бизнеса», которые сидят там, в носовой части, то притормозит ли это хоть на секунду жернова капитализма, обрушится ли хоть одна корпорация? Конечно, как после кончины N-SIGN Юарта исчезнет танцевальная музыка.