Ирвин Уэлш – Клей (страница 60)

– Что значит усталость, как будто ты нездоров?

– У меня что-то не так… внутри. Как будто я подхватил какой-то вирус. Сил нет.

Тут вмешался Голли:

– Что значит вирус, ты-то как мог вирус подцепить?

– Не знаю, – взглянул на него Билли. – Я просто выжат как лимон. Беспредел.

Голли медленно кивнул, как будто стараясь понять, потом тихонько хихикнул про себя.

– Пойду возьму выпить. Тебе опять апельсиновый, Билли?

– Просто воды.

Все притихли. Но это не было неловкое молчание – наоборот, вполне уместное. Терри сидел, откинувшись в кресле, спокойный, со своим обычным я-уверен-в-себе выражением на лице. В общем, спрашивать пришлось мне:

– Ладно, Лоусон, твоя взяла. Расскажи, как ты вчера повеселился?

Я заценил его пивное пузо, из-под красной футболки выползающее и на синие шорты нависающее. Сравнил его со стиральной доской Биллиного пресса. Не так давно их животы выглядели почти одинаково. Блэкпул, восемьдесят шестой год.

Терри картинно запустил пятерню в свои мелкие кудри.

– Следи за развитием. Сегодня вечером мы опять встречаемся, – сказал он, но голос его съехал с монорельса абсолютной уверенности.

– Ты, похоже, не в восторге, – заметил Голли, учуяв сомнение.

– Дело вот в чем, у меня чего-то шишка чешется. С гондонами я не заморочился, я и не знаю, как их здесь в аптеке попросить.

Так. Нарисовался шанс подколоть Терри.

– Типичная папистская заморочка, – говорю.

Один из главных мифов про Шотландию – это противостояние протестантов и католиков. На самом деле против католиков у нас только антикатолики. Большинство антикатоликов бывают в церкви только на свадьбах и на похоронах. Я-то никогда в эту хуйню не верил, это полная дичь, но паписты должны были дотянуть до двадцатого века, что уж тут говорить. Хотя бы для того, чтоб расшевеливать иногда ваших упырей из «Хибз». Правда, среди нас нет ни одного настоящего католика. Биррелл, наверное, католик наполовину, как и я, но зуб не дам.

– Я все думал, когда ты разродишься своим ежедневным сектантским бредом… уже десять, между прочим, но ты молодец, идешь по графику, – сказал Билли.

До этого он сидел и жмурился на солнце, а тут встал и шлепнул меня по затылку, и боль превысила предел обидчивости. Рука у него тяжелая, а я с бодуна. Тварь. Я обвел взглядом сад и глубоко вздохнул. Да, его мама, наверное, католичка, как и моя.

– Да, так вот вчера ночью у меня уже почесывалось, – сказал Терри, продолжая тему.

Я даже рад, не хочется заводить спор о том, у кого больше болельщиков (у нас, а раньше – у них), чья банда круче (их, а раньше – наша), где больше или меньше быдла, яппи, безумных фанов, пабов, шлюх, рейверов, больных СПИДом, школ, магазинов и больниц – в Лейте или в Горджи. Хуй-то с ним. Мы в отпуске.

Тут лицо у Голли загорелось. Мне знакомо это озорное демоническое выражение, и я не ошибся.

– Дело вот в чем, дружище, у тебя слишком длинная крайняя плоть, – сказал он Терри.

– Ну!

Терри как пыльным мешком по голове огрели. Билли лыбится, я тоже, хоть и почесываю затылок до сих пор.

А наш мистер Гэллоуэй с невинным видом и широко раскрытыми глазами продолжает:

– Я к тому, что у тебя действительно длинная кожура, из-за чего ее, наверно, труднее содержать в чистоте, ну, как голову в шлеме, – спокойно объяснил он.

Мы с Билли весело переглядываемся, Джуса Терри зацепило.

– Что ты городишь, еб твою? – ткнул он пальцем в Голли.

– А что, разве не так? – Малыш просто в мегаударе.

– Так или не так, похуям. Разве о друзьях разговаривают в такой манере?

Голли спокоен, как слон. Когда он в форме, он, пожалуй, единственный, кто может сравниться с Терри по части стеба. Он – сама непоколебимость.

– Послушай, дружище, мы с тобой много лет играли в футбик. Я твой кожух тыщу раз видел. И не надо говорить, что я пялился на твой шланг, ведь и ты его под спудом не держал.

– Да его кожух под спудом не скроешь, – засмеялся Билли.

– Че? – отозвался Терри.

Голли взглянул на Терри, потом на меня и Билли, потом снова на Терри.

– Вспомни, как ты засовывал себе под кожу сигареты, типа, ты куришь. Это ж был твой коронный номер, помнишь? Ты все смотрел, сколько ты сможешь туда запихнуть. Все мы видели перцы друг друга. Не будем это отрицать. Я только говорю, что у тебя довольно длинная крайняя плоть по сравнению с другими, отчего, полагаю, тебе следует быть чуть более внимательным в отношении личной гигиены, только и всего. Это я все к тому, что у тебя чешется, – объяснил Голли, поворачиваясь ко мне спиной, потому что я уже не могу сдержаться, и все мы загоготали.

Все, кроме Терри, конечно. Но с ним толком никогда не понять, действительно он обломался или просто подыгрывает, чтобы поддержать покатуху.

– Ты просто больной. Тебе, значит, интересно чужие шишки рассматривать?

– При чем тут «рассматривать», Терри. Это всего лишь наблюдение. Мне на чужие шланги похуй, просто твой я видел из года в год, когда учились в школе, играли в футбол, все такое. Я эту тему не раздуваю…

– Она и так порядком раздулась, – подмигнул Билли, – кожура то есть.

– …так что нечего так взбрыкивать, – добавил Голли.

Терри уставился на него ледяным взглядом и выпрямился в кресле.

– Так, значит, ты поступаешь? – Он кивнул на дяханов. – По всему миру о моем шланге трещишь?

– Нет… это не так… никому я не рассказываю, я… ебать… ладно, ладно, прости. Давай просто забудем этот разговор, – сказал Голли, и мы с Билли сдавленно захихикали.

Терри начал выступать, как будто защищает себя в суде. Практика у него, заметим, имеется, ворюга гребаный.

– То есть ты признаешь, меж парней не должно быть таких разговоров, если эти парни – друзья, а не пидоры?

– Только если ты признаешь, что у тебя длинная крайняя плоть, – отпарировал Голли.

– Ни фига, никаких условий! Если я признаю, это будет означать, что я признаю твое право разглагольствовать о моем члене, чего я не допускаю. Это понятно?

Я задумался над его словами. Голли тоже: давай сережку выкручивать. Я не мог понять, чего это Терри так вспух, я не ожидал от него такой щепетильности в отношении своей крайней плоти. Он всегда своим шлангом светит. Среди нас у него самая здоровая шишка. Я чего-то не врубаюсь, но Терри, похоже, конкретно зацепило, и это уже немного выходит за рамки, но у Голли хватит ума обратить на это внимание.

– Тут с тобой не поспоришь, старик. Правда хуя на стороне Тощего Лоусона. Признаю свое поражение, – и Голли протянул руку.

Терри посмотрел на нее и пожал.

– Но дело вот в чем, – продолжал Голли, кивая в сторону пожилых немцев, – здесь бы тебе ничего не угрожало, с твоим-то кожухом.

– Че! – снова возмутился Терри.

Мы с Билли чуть со смеху не обкакались. Терри, похоже, собирался с силами, чтобы ответить, но так и не поспел.

– А таким, как я, – прямая дорожка в Дахау, мне-то обрезание произвели.

Помню, как Голли обрезали. Как он показывал нам в сортире в «Последней миле», когда еще даже швы не сняли.

– А зачем тебя обрезали? – спросил Билли.

– Тесновато было. Это случилось, когда я налаживал одной из близняшек Брук, – объяснил Голли.

– Близняшки Брук, – с удовольствием повторил я, и Билли тоже заулыбался. Даже Терри немного подуспокоился. Как я их люблю – ебануться можно. Лучшие телочки на свете!

– Он так натянулся, что просто лопнул! – пустился в подробности Голли. – Разошелся, как молния. Я охуел. Сперва я решил, что это гондон лопнул и затянулся вокруг залупы, но уж слишком было больно. И тут я сообразил, что это моя, блять, крайняя плоть! Да, похоже было на сломанные жалюзи, когда веревка наматывается на ролик, там где штырь переходит в залупу. Залупа посинела, потом почернела. Сестренки Брук позвонили в «скорую», меня отвезли в больницу: срочная ампутация крайней плоти.

– Ну и как, теперь лучше? – спросил Билли.

Мистер Эндрю Гэллоуэй надул губы.

– Поначалу было пиздец как больно, и не верьте, если кто-нибудь будет впаривать вам обратное. Особенно когда швы еще не сняты, а ночью во сне у тебя встал. Зато теперь ебется лучше прежнего. Телочкам это нравится. Я бы на твоем месте тоже подумал бы, Терри, с твоей-то кожурой. Сам знаешь, как говорят: сплошная кожура, а под ней ни хера.