Ирвин Уэлш – Клей (страница 42)

Когда я вышел из тюрьмы, меня разрывали желания. Особенно хотелось телку. Ну вот я нашел себе дырочку ценою в обручальное кольцо и ответственность за жену и ребенка. Даже если б условия жизни были бы получше, и то было б слишком. Я использовал любой предлог, чтобы уйти из дома, подальше от нее и ее подруг, таких как Катриона, сестра Дойла. Они сидели дома и курили целыми днями. Я хотел убежать от них, от их детей. Кричащих, ревущих карапузов.

Мне нужен был экшн, не важно где. Для фанатов я был староват, большинство были на добрых пять лет моложе меня. Однако я перевел время на срок, кроме того, выглядел я всегда моложе своих лет. В общем, я протусовался с ними пару сезонов. Потом я стал ходить с Карлом по клубам.

Подальше от них – Гейл и всей этой тусы, но тем самым я, наверное, удалялся от Жаклин. Ну да, причиной многого, что произошло, было мое частое отсутствие. Зато он был рядом. Этот. Она стала встречаться с тем уродом. С ним.

Когда я вызвал ее на разговор, она просто рассмеялась мне в лицо. Рассказала мне, каков он в постели. Лучше, чем я, много лучше, сказала она. Настоящее животное. Фачится ночь напролет, хуем можно сваи забивать. Я представил себе его и просто не мог поверить. Она, должно быть, его с кем-то перепутала. Это не Макмюррей, не Полмонт; не этот нервозный мудила, ссыкливая марионетка Дойла.

Она все говорила и говорила, а я хотел, чтоб она заткнулась. Я сказал, чтоб захлопнула свое грязное ебало, но, сколько бы раз я это ни говорил, она раскрывала его все шире и шире. Я не смог этого вынести. Схватил ее за волосы. Она ударила меня, завязалась драка. Я держал ее за волосы и с божьей помощью собирался ей вставить. Я сжал кулак, отвел резко руку и

и-и-ииии

и сзади оказалась моя дочь, она вылезла из кроватки посмотреть, что это за шум. Мой локоть пришелся ей по лицу, сломал обе челюсти, ее хрупкие маленькие косточки…

я и не думал ее ударить

только не малышку Жаклин.

Однако суд не принял мою версию. И я снова оказался в тюрьме, в Саутоне, на настоящей зоне, не какой-нибудь малолетке. Я снова сел, и теперь у меня было время подумать.

Время, чтобы ненавидеть.

Но больше всех я ненавидел не ее и даже не его. Себя: себя, глупого и слабого урода. Уж его-то я лупил беспощадно. Всем подряд: алкоголем, таблами, герычем. Бил по стенам, пока не ломались кости, а кисти не распухали до размера бейсбольной перчатки. Выжигал сигаретами грязные красно-коричневые точки на руках. С ним я разделался как надо, обоссал его с ног до головы. И сделал это так тихонечко, исподтишка, что не многие заметили, как промелькнула слабая нахальная улыбочка.

Других я пока сторонился. Суд запретил. Сторонился до сих пор. И вот эта овца здесь, в двух шагах от меня.

Вот я увидел ее, но главное – увидел малышку Жаклин: в каком состоянии ребенок. Девчушка была в очках, один только вид которых расстроил меня ужасно. Такая малышка и уже в очках. Я вспомнил школу и как жестоко мы могли дразниться, когда были маленькими, а я ничего не смогу сделать, чтобы защитить ее. Подумал о том, как такая дурацкая, простая, поверхностная, ничего не стоящая вещь, как очки, может изменить ее в глазах окружающих, повлиять на ее детское восприятие.

Это с материнской стороны. Овца слепа, как летучая мышь. Зато хер за километр заметит, с этим у нее никогда проблем не было. Когда мы были вместе, она постоянно говорила, что хочет себе контактные линзы. Она никогда не надевала очки на людях. Когда мы выходили, она держала меня за руку, как гребаного поводыря. Да она сама как собака. Дома-то все было по-другому – сидела, как та толстуха в «На автобусах».[28] Теперь она, похоже, видит получше, должно быть, инвестировала в пару линз: вот почему ребенок одет определенно в обноски. Такие уж приоритеты у этой самодовольной коровы. Вот она сняла с Жаклин очки и протирает их платочком, стоит там в потрепанном жакете и протирает дешевые очки моей девочки. И я подумал, почему не одеть ребенка нормально…

…почему я сам не могу купить малышке одежду…

Сучка не подпускает.

Надо было сразу уйти, но я уже подхожу к ним. Если эта корова действительно вставила себе линзы, пусть она их выкинет, все равно работают хуево. Я уже мог ей присунуть, когда она наконец подняла глаза.

– Ладно, – говорю я ей, а сам смотрю на Жаклин. – Привет, любимая.

Ребенок улыбнулся, но немного попятился.

Она попятилась от меня.

– Это папа, – улыбнулся я. Я слышу, как слова выходят из меня, и это звучит жалко: слащаво и убого одновременно.

– Чего тебе надо? – как у стенки спрашивает прошмандовка. Она посмотрела на меня, как на кусок поноса, и, прежде чем я успел ответить, добавила: – Я больше не хочу неприятностей, Эндрю, я уж тебе говорила. Пиздец. Да тебе должно быть стыдно показываться ей на глаза. – И она посмотрела на малышку.

Это был…

Это произошло случайно…

Эта сука – она виновата… ее ебаный рот, из которого несся весь этот пиздец…

Мне хочется съездить ей по скорченному еблу и выругаться, как матерится эта блядь при ребенке, но именно это ей и нужно, потому я собираю все силы, чтобы сохранить спокойствие.

– Я просто хотел кое о чем договориться, чтоб можно было ее повидать хоть иногда…

– Все уже оговорено.

– Ну конечно, оговорено тобой, я-то ничего не мог сказать… – Я чувствую, что сбиваюсь с темы, а нужно, чтоб все четко. Я просто хочу поговорить.

– Если не нравится, обратись к своему адвокату. Решение по данному вопросу принято, – медленно и четко выговаривает она.

Адвокат, о чем это она, какой еще, в пизду, адвокат, где я его возьму? Тут она увидела мудилу, ну конечно, это он, и потянула малышку за руку.

– Пойдем, папа за нами пришел… – И она скривила мне рожу. Ее слова режут без ножа. Как я вообще мог быть с ней? Видать, совсем рассудка лишился.

И вот он подошел, смотрит на меня, голова набок. Он остался таким же: не худой, но такой плоский, как будто по нему прошлись паровым катком. Спереди вид даже грозный, зато сбоку – как будто под дверь можно просунуть.

– Папа… – Малышка побежала ему навстречу.

Он подхватил ее и передал бляди, которую несчастного ангелочка научили звать мамой. Он что-то шепнул ей на ухо, она взяла ребенка за руку и отошла. Малышка обернулась и помахала мне ручкой.

Я хотел сказать, пока, доча, но слова застряли у меня в горле. Я помахал Жаклин в ответ и смотрел, как они удаляются и малышка задает свои детские вопросы. Хотя безграмотная корова едва ли сможет их понять, не то чтоб ответить.

Подходит он, он уже стоит со мной лицом к лицу.

– Какого хуя тебе надобно? – спрашивает. Но все это – шоу для нее, сам-то он трясется, в глазах – страх. Зато мне теперь охуенно, стоим тихонечко вдвоем, и мне заябись – впервые за долгое время.

Я смотрю на него. Я мог бы сделать его прямо здесь и сейчас. Он это знает, и я знаю, и мы оба знаем последствия. Меня прижмут. С одной стороны копы, с другой Дойлы. Вот это удача. Причем не только о себе приходится думать. Билли вот вписался за меня, и ему по подбородку полоснули за здорово живешь.

– Тебя уже предупреждали, не заставляй нас повторять, – сказал, тыкнул в меня пальцем и зачесал нос. Нервы. Видно, как слезятся его глаза. Один на один – это не его стиль. Как в прошлый раз: тогда приссал и теперь тоже.

У него веснушки на роже до сих пор. Ему двадцать шесть, а то и двадцать семь лет.

– Прикол, в прошлый раз я как-то посильнее нервничал. Может, оттого, что ты был с компанией. Которой сейчас с тобой нет. – Я улыбнулся, смотря на него, а потом через его плечо на нее с ребенком, и чувство вины снова захлестнуло меня.

Малышке Жаклин все это ни к чему. Она смотрит на нас, и я не могу ответить ей взглядом. Я перевожу глаза на него. Тут гудит машина, он посмотрел туда, сказал: «До скорого» – и срулил.

– Вот именно, подпездыш гребаный, – засмеялся я, удивляясь, чего это он так заторопился.

Или, может, он подумал, что я вызвал подмогу. В секунду ярости я делаю шаг, но тут же останавливаюсь. Нет, еще не время.

Я обернулся посмотреть, кто гудел, это Билли, и с ним в машине Терри. Они вышли, а он прямо почесал прочь. Ничего удивительного. Добравшись до нее и Жаклин, он подхватил малышку и усадил себе на плечи.

Этот гондон усадил моего ребенка себе на плечи.

Они стали удаляться. И только блядина Гейл обернулась. Терри, стоя рядом со мной, холодно так улыбнулся, и она отвернулась.

– Ну и что за история? – спросил Билли, кивая миссис Карлопс, которая тащит по дороге два тюка с продуктами.

Я больше не хочу впутывать в это дело ни Билли, ни Терри. Полмонту пиздец. Он умрет. А Дойл? Я взглянул на шрам Билли. Мне терять нечего. Будь что будет.

– Нет никакой истории, – говорю и сам стараюсь улыбнуться миссис Карлопс. Бедная старушенция – прется по жаре с громадными сумками.

Билли подошел к ней, взял оба пакета, засунул их в себе в багажник и открыл перед ней переднюю дверь.

– Садитесь, миссис Карлопс, скиньте обувь, передохните, я вас отвезу.

– Тебе не сложно, сынок?

– Нам как раз по пути, миссис Карлопс, я к маме еду, совсем не сложно.

– Чего-то я слишком много на себя взяла, – прохрипела она, забираясь в машину. – К нам из Йорка приезжает семья нашего Гордона, так что я решила затовариться…

Терри смотрит на все это, как будто то ли миссис Карлопс, то ли Билли ведут себя как дебилы, и тут резко поворачивается ко мне.