Ирвин Уэлш – Клей (страница 41)
– Ну и чего поделываешь? – спрашиваю.
– Как обычно, а ты – тренировался?
– Когда должен вернуться отец?
– Фиг знает.
Я вот призадумался, интересно, он спит с этой телкой или так просто – тусуется. То, как они расслаблены друг с другом, как смеются ни про что, заставило меня задуматься о нас с Антеей. О нашей жизни. Наших деловых отношениях. Бред какой-то: нельзя же завидовать двум лоботрясам, которые, может, даже и не спят вместе.
Теперь я чувствую себя так, как отец, должно быть, весь день себя чувствует, даже сверх меры, и уже начинаю жалеть, что не пошел с пацанами.
Нет. Сосредоточься. Обозначь цель.
У нас с Рэбом разные пути-дорожки.
Ключ повернулся в двери, это пришел отец.
Эндрю Гэллоуэй
Подготовка
Три недели я ждал результатов. Я думал, что свихнусь, но столько было суеты, столько других проблем, что я едва заметил, как прошло время. Когда я все же думал об этом, что чаще случалось по ночам, я не мог понять, насколько оно усилило тревогу и страх, которые я постоянно испытываю уже не знаю сколько лет.
Гребаных лет.
Тебя заводят, усаживают и начинают успокаивать. Они знают, что делать, – они профессионалы. Но как бы хитро они это ни говорили, суть одна.
– У вас позитивный анализ, – сказала мне женщина в клинике.
Я не настолько тупой. Я понимаю разницу между ВИЧ и СПИД. По этому вопросу я знаю практически все, что нужно знать. Вот что интересно: ты можешь сколь угодно не замечать чего-то, но, усердствуя в этом, ты лишь создаешь пустоту, которая требует заполнения, и информация тайком, подсознательно просачивается сама. Похоже действует и сам вирус. И тем не менее я слышу, как сам говорю:
– Так, значит, у меня – СПИД.
Я сказал это почти осознанно, я сделал такой выбор; что-то во мне, что-то светлое и оптимистичное, что никогда не сдается, страстно желало выслушать весь расклад про то, что это вовсе не смертный приговор, про то, как нужно следить за собой, как лечиться и т. д., и т. п.
Однако первая мысль была: ну все, пиздец. И это странным образом принесло мне облегчение, потому что я чувствовал, что пиздец настал уже давно, и только теперь вот понял
Попробовал задуматься о всех: «кто?», «как?», «что?», «где?» и «почему?». Так ничего и не надумал. Прислушался к своим ощущениям. Стал гадать, сколько еще протяну.
Лучше не начинать.
Какое-то время просто тупо сидел, думал о неоконченных делах.
Да, лучше держаться. Пока все темы не разрулю.
Я уже перестал тешить себя иллюзией, что смогу сделать что-то полезное. Вытащил бутылку скотча и налил. Виски неприятно обожгло горло и пищевод. Вторая прошла получше, но страх не отпускал. Кожа липкая, воздуха не хватает.
Я все уговаривал себя, что это просто еще один день, который сменит еще одна ночь в долгом темном танце, тянущемся в неизвестное, куда дальше, чем ты можешь видеть. Жизнь продолжается, говорил я себе, и, может, я протяну еще довольно долго. Однако, вместо того чтоб успокоить меня, эта мысль вызвала ужас, который практически разрушил то немногое, что от меня еще оставалось.
Жить я, может, и буду, но лучше уже не станет.
Ты не представляешь, насколько крепко цепляешься за якорь надежды, пока не лишаешься последней. Ты уничтожен, выпотрошен и как будто уже не принадлежишь к этому миру. Как будто в тебе уже не осталось веса, чтоб держать тебя на этой земле.
Реальность распадается на составляющие, и твое зрение передает лишь размытый отпечаток, после чего непременно концентрируется на безнадеге, крайностях и космосе. Начинаешь хвататься за все подряд, за всякий бред, не важно, лишь бы казалось, что в этом можно найти какой-нибудь ответ: из кожи вон лезешь, чтобы понять свое назначение.
На стене напротив как будто есть ответ на вопрос о моем будущем. Самурайский меч и арбалет. Висят там на стене и пялятся на меня.
Будущее смотрит на меня прямо со стены.
Я снял со стены большой самурайский меч. Вынул из ножен и посмотрел, как клинок сверкает на свету. Лезвие тупое, даже масла не отрежешь. Подарок Терри, он где-то стырил его для меня.
Но ведь лезвие так легко заточить.
Арбалет совсем не такой декоративный. Я снял его, он такой увесистый, вставил двухдюймовую стрелу, прицелился и, выстрелив, попал в красное посередине мишени на противоположной стене.
Снова сел, стал думать о жизни. Попробовал вспомнить отца, его мимолетные визиты.
– А когда приедет папа? – спрашивал я маму в нетерпении.
– Скоро, – отвечала она, а иной раз пожимала плечами, как будто говоря: откуда мне-то знать?
Промежутки между его появлениями делались все дольше, пока он не стал являться как чужой, непрошеный гость, чье присутствие только коверкает повседневную рутину.
Помню, как он пришел на день фейерверков. Мы были еще детьми. Он взял меня, Билли, Рэба и Шину в парк. Все мы были закутаны от ноябрьской стужи. У него были ракеты, и он просто воткнул их в промерзшую почву. Их нужно было вставить в бутылки, но мы решили, что он знает, что делает, поэтому ничего не сказали.
Нам с Билли было всего по семь лет – мы и то знали. Какого хуя он-то не знал?
Ракеты должны были взлететь и взорваться в воздухе, но его загорелись и взорвались прямо на холодной твердой земле. Он ничего не знал, потому что всегда сидел. Когда я рос, худшее, что моя мама могла мне сказать, – это что я такой же урод, как и мой отец. Я сказал себе, что никогда в жизни не буду таким, как он.
А потом я сел.
Два срока отмотал: один – ни за что, другой за дело. Даже не знаю, каким меня больше переебло. Ведь глупость – это самое страшное преступление. И вот я в своем районе, снимаю квартиру у приятеля Колина Бишопа, который уехал работать в Испанию. Прикол, все говорят, мол, никуда тебе отсюда не деться. Но мне действительно никуда не деться, здесь я и
Весь день шпарит дождь, но я вижу, что всё, проссалось, над улицей встала радуга.
Внутри у меня все ходит ходуном. Теперь я думаю, многие ли, прежде чем уйти, сводят старые счеты. Немногие. Большинство надеется протянуть как можно дольше, поэтому им есть что терять, или же к тому времени, когда становится ясно, что это конец, они уже слишком немощны, чтобы действовать. Эти мысли придают мне сил.
Я почувствовал, что, хоть мир и сдал мне худшую из всех взяток, похуй, я все равно жив. Когда я вышел на залитую солнцем улицу проветрить голову, я, как это ни странно, почувствовал такую эйфорию, что искренне думал, что уже ничто и никогда не расстроит меня.
Конечно же, я ошибался.
И доказательства моей ошибки проявились буквально через пять минут.
Отсюда до магазов – пять минут. Когда я увидел, как она выходит с ребенком из газетного киоска, сердце мое заколотилось посреди груди, и я соскочил на другую сторону улицы. Но они были одни,
Не теперь.
Я огляделся, чтобы убедиться, что его нет поблизости.
Просто в тот момент я чувствовал себя нормально, я сделал все, что мне сказали в этом медицинском центре, и теперь старался загнать эту мысль в дальний угол сознания. Хотелось думать о ближайшем будущем, о пивном фестивале в Мюнхене и о таблах, которые придется продать, чтобы туда попасть. Билеты на самолет мы уже забронировали, так что теперь нужны были только бабки на гостиницу и расходы. Денек выдался что надо: сначала всю дорогу поливало, но теперь все сверкало и все вывалили на улицу. Время шло к ужину, и народ выкатывался с автобусов, идущих из центра. Я шел вдоль покрытой граффити стены, пытаясь отыскать наши первые пробы. Вот они, медленно, но верно выцветающие:
ГОЛЛИ БЮРО ХИБЗ-ЧЕМПИОН
Им, наверно, уже лет десять, а то и больше. Бюро. У Биррелла было такое погонялово, теперь его так никто не зовет. Мне нужно было подыскать себе кличку понеразборчивей. Мать просекла, что это я, и отлупила меня. Терри – урод, любил прийти ко мне и спросить у мамы: «Здрасьте, миссис Гэллоуэй, а Голли, то есть Эндрю, дома?»
И вот теперь мы едем все вместе: я, Терри, Карл и Билли. Возможно, в последний раз.
Все они – хорошие парни, особенно Биррелл: он просто супер. Поддержал меня тогда в стычке с Дойлом. По полной. У него самого головняка хватило. Пришлось отложить бой. «Вечерние новости» набросились на лакомый кусочек и расписали его как головореза безмозглого, вытащили его дело о поджоге склада, закрытое уже много лет назад. Но Билли перенес все это стоически, он такой. Зато когда бой назначили снова и он растер в порошок того пацана из Ливерпуля, они все принялись лизать ему задницу.
Подумав об этом, я вспомнил те времена, и мне снова стало не по себе. Потом я решил: будет тебе, веселей, Гэллоуэй, держись. Да, когда я вышел из дома, я был в полном порядке.
Потом я увидел их.
Я увидел их и как будто получил сильнейший удар под дых.
Когда все это началось? Давным-давно. Она была с Терри. Мне показалось, что она хорошая девушка. Во всяком случае, она могла легко включить хорошую, когда надо. Во второй раз все уже было по-другому. Мне-то нужно было только присунуть, и я присунул. И очень был доволен собой, пока она не сообщила мне, что залетела. Я не мог поверить. Потом появилась малышка Жаклин. Она родилась на несколько недель позже Джейсона – сына Люси, жены Терри.