Ирвин Уэлш – Клей (страница 38)

Мы пошли туда с моим дядей Энди, который живет в Лондоне. Помню, какие пробки были на Уксбридж-роуд, как мы тащились на 207-м автобусе и все боялись, что опоздаем на бой. Когда мы туда приехали, на входе толпились двадцать шесть тысяч ирландцев. Я-то хотел посмотреть на Педросу, потому что он был тогда лучший. Девятнадцать раз он защищал свой титул, я думал, что он просто непобедим. Макгиган мне тоже нравился, и хотя парень он был хороший, шансов против Главного у него не было.

Макгиган вышел с белым мирным флагом, он не вписывался в этот ольстерский бред с триколором и красной рукой. Мне это показалось актом капитуляции, как будто он сдался еще до первого выпада. Следом на ринг вышел старик, потом мы выяснили, что это был его отец, и запел «Дэнни-Бой». Песню подхватил весь зал, и католики, и протестанты из Белфаста. Я посмотрел на отца и в первый и последний раз в жизни увидел слезы у него на глазах. И дядя Энди с нами. Вот это был момент. Зазвенел гонг, и я подумал, что тут-то Педроса и испортит всем праздник. Но случилось чудо. Макгиган налетел на него и обрушил целый шквал ударов. Я думал, он себе руки вывихнет, но ко второму раунду он нашел свой ритм и стал проводить комбинации по всему рингу. Можно было подумать, что малыш вот-вот выдохнется, но он продолжал без устали напрыгивать на противника, но не бездумно, а с чувством, с толком. Он атаковал, выстраивал комбинации, но и про защиту не забывал и все оттеснял Педросу к борту. У Макгигана длинные руки, неуклюжая стойка; достать его ударом, наверное, то же, что пытаться отнять мяч у Кенни Далглиша в штрафной площадке. Педроса был великим чемпионом, но в тот вечер на Лофтус-роуд я видел, как он сдал, схуиебился.

После боя мы сели на скамейку перекусить. Из битком набитого паба, который работал всю ночь, дядя Энди принес нам еды. И вот мы сидели под деревьями в парке Шепердз-Буш-Грин, наслаждались атмосферой, обсуждали поединок и восхитительный вечер, частью которого мы стали.

Вот тогда-то я и подумал, что ж, пожалуй, неплохо, если вот так. Я уже много лет занимался боксом и еще дольше ходил на бои, но важнее для меня всегда был футбол. Несмотря на то что в боксе у меня было явно больше шансов. От футбола же не было никакого толку. Жалкие пробы в «Данфермлайн», год в юношеском составе «Крейгостоун».

Я терял время без толку, ну, не то чтоб совсем без толку, мне нравилось играть, но нужно было расти.

Зато теперь мы, конечно же, воплощаем мечты Ронни. Да, возможно, я действительно слишком долго ждал. Я стал неплохо зарабатывать, но главное, что я получил, – это уважение. Теперь мне нравится, когда меня называют Бизнес. Сначала было дико, я даже смущался, но теперь это имя мне подходит.

В самый раз.

Мы вылезли из машины и зашли в клуб, где я принял душ и переоделся. Освежившись, я вышел и стал смотреть на ринг, где малыш Эдди Николь стоял в спарринге с каким-то шимпанзе и разделывал его под орех. Ну что сказать об Эдди Николе. Превосходная работа на ринге. Когда он в настроении – он хорош, но иногда в нем чувствуется какая-то осторожность, будто он знает, что очень скоро кто-то его уроет и этим кем-то вполне может оказаться стоящий перед ним парень.

С Ронни трет какой-то мужик в кремовом костюме легкой, но дорогой ткани. У него бритая голова и солнцезащитные очки с зеркальными стеклами. Подходя к ним, я думаю, что костюм смотрелся бы еще лучше, будь он на человеке посимпатичнее.

– Бизнес, – говорит он, протягивая руку.

Это Гилфилан, и, говорят, он крутой. Он человек Пауэра и, кроме того, спонсор, о чем мне постоянно напоминает Ронни. Он стискивает мне руку; такие рукопожатия любят чуваки постарше, эдакий дебильный тест на крутость. Нужно просто пережать, и он тебя отпустит, типа, «это всего лишь рукопожатие», все мы здесь мужики и тому подобный бред. Но этот мудила клешню не расцепляет. Я указываю свободной рукой и говорю:

– У тебя что, в другой руке обручальное кольцо зажато? Че это такое?

Он ослабил руку.

– Это всего лишь рукопожатие, – смеется.

Я опустил руку.

– Мои руки – рабочий инструмент, а не аттракцион для тех, кто хочет показать, какой он крутой, – говорю я, смотря прямо на него.

– Успокойся, Билли, – встрял Ронни.

Гилфилан легонько стукнул меня в плечо.

– Особо-то его не успокаивай, Ронни, на то он и Бизнес Биррелл, парень, который станет чемпионом, верно, Билли? Не слушай ты его, – осклабился он.

А я все смотрю уроду прямо в глаза. В зрачки. Они расширились, а губы задрожали мелкой дрожью.

– Ну что ж, я рад, что мы оба это понимаем, – говорю.

Это его покоробило. Тут он снова заулыбался, подмигнул и тыкнул в меня пальцем:

– Надеюсь, ты подумал о моем предложении, Билли. «Бизнес-бар». Хочешь ты того или нет, твое имя знает весь город. Ты – знаменитость. Твои бои поражают воображение.

– На следующей неделе я отбываю в отпуск. Поговорим, когда вернусь.

Гилфилан медленно закивал.

– Нет, Билли. Я считаю, мы должны поговорить прямо сейчас. С тобой хочет встретиться один человек. Это много времени не займет. И помни: мы по одну сторону баррикад, – улыбнулся он и повернулся к Ронни: – Тебе слово, Ронни.

Ронни кивнул, а Гилфилан пошел в сторону, туда, где бились Эдди Николь и тот, другой.

– Не стоит отшивать его, Билли, в этом нет никакой необходимости, – зашипел на меня Ронни.

Я только пожал плечами.

– Как знать, – говорю.

– Он спонсор, Билли. И поддерживает нас уже довольно давно. Кроме того, круче кучи. Нельзя кусать кормящую тебя руку.

– Может, нам нужны новые спонсоры.

Лицо Ронни складывается в гримасу, покрывается тревожными морщинами. Ему нелегко.

– Ты никогда не был дурачком, Билли. Мне никогда не приходилось тебе разжевывать, чтоб ты понял, о чем речь.

Я промолчал. Я не знаю, о чем это он, но знаю, что о чем-то, что я должен знать.

Ронни подвис, потом увидел, как Гилфилан посмотрел на часы, и понял, что времени у него совсем немного.

– Соображай, Билли, – сказал он, указывая на свою челюсть. – Ты видел шрам у себя на подбородке?

Каждый ебаный день, конечно, в зеркале.

– Ну а что шрам?

– Ты повздорил с одним пацаном. Этот беспредельщик порезал тебя. Больше он тебя не беспокоит. Ты когда-нибудь задавался вопросом – почему?

– Потому что я надрал ему задницу, – говорю.

Ронни только хмуро улыбнулся и покачал головой.

– Ты действительно думаешь, что этот охуевший тебя боится?

Дойл. Нет. Можешь сколько угодно его отшивать. Он все равно вернется, и однажды ему повезет.

– Ты думаешь, Дойл боится тебя? – повторил Ронни, уже назвав имя.

– Нет.

Я и не думал, что он приссал, и всегда удивлялся, как это так обошлось без матча-реванша.

Ронни грустно улыбнулся и взял меня за руку.

– Есть только одна причина, по которой Дойл тебя не беспокоит. Просто в его голове твое имя связано с такими людьми, как Гилфилан и Пауэр.

Так вот кто притормозил Дойла. Все сходится. Я-то думал, это дружки Рэба из фанатов – Лексо, эта туса. Но они знают, что он за кент, а Лексо к тому же еще и кровный родственник Марти Джентльмена, так что они вовсе не обязательно были бы за нас.

– Он просит всего-то час твоего времени, Билли, чтоб обсудить одно дело, которое может принести тебе дивиденды. Дело вполне законное. Ничего выходящего за рамки здравого смысла, – уже почти умоляет Ронни.

Этот клуб для Ронни – дело всей жизни. И чтобы продержаться на плаву, таким заведениям нужны спонсоры. Бизнес-спонсоры.

– Ладно, – согласился я и кивнул Гилфилану.

Про таких, как Гилфилан и Пауэр, мне известно вот что: это те же дойлы, только преуспевшие. Охуевшие суки. Таких на ринге не зацепишь. За барьер заходят только те, кому ты можешь двинуть, не задумываясь о последствиях; так вымещается злоба – искреннее чувство к тем, кому ты действительно хотел бы смазать по харе.

Подошел Гилфилан:

– Так, Билли, мы не отнимем у тебя много времени. Я просто хочу показать тебе кое-что и познакомить тебя с кой-какими людьми. Увидимся на Джордж-стрит минут через пятнадцать. Дом сто пять, идет?

– Пошло.

– Тогда до вторника, Ронни, – сказал Гилфилан, повернулся и ушел.

Ронни машет ему на прощание, весь такой сюси-пуси. Это не Ронни, и мне даже неудобно смотреть, как он лижет задницу этому мудаку. Думаю, он заметил мое недовольство.

Я пошел позвонить домой, узнать, не вернулась ли Антея из Лондона. Ее первая настоящая командировка – поехала сниматься в клипе. Всяко лучше, чем шататься по барам на раздаче бесплатных ручек и промо-футболок; чтоб тебя клеили, лапали, заценивали всякие бухарики. Модель, ага, гламур.

Никто не подходит.

Я не повесил трубку, а послушал ее голос на автоответчике: Антея и Билли не могут подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, и один из нас вам перезвонит.

Я сказал автоответчику, что увидимся позже, что я поеду навестить маму. Прикол, что я до сих пор воспринимаю дом родителей как свой. Квартира, в которой я живу с Антеей в комплексе Лотиан-Хаус, где есть даже бассейн, похожа на саму Антею. Милая, приятная взору, но как будто не навсегда, а так, на время.

Я оставил Ронни и вышел на улицу. Тут как громыхнет, черные небеса разверзлись, и мне пришлось рвануть к машине, чтоб не промокнуть насквозь.

Внутри я посмотрел в зеркало на свой шрам. Он прямо посреди подбородка, почти как ямочка. Если б он был на полдюйма правее, я был бы как Кирк Дуглас. Я тогда только-только стал профи и как раз готовился к бою. Мы с Ронни заработались, и я поздно возвращался из клуба. На самом деле ехал-то я домой. Только проезжая на автобусе Вест-Энд и увидев Терри, выходящего из «Факленда» (как они называют «Ратленд»), я решил сойти.