Ирвин Уэлш – Длинные ножи (страница 34)

Пока он хмурит лоб и покрывается потом, Салли молчит.

Леннокс продолжает:

– Это теперь уже не кажется таким страшным. А это хорошо. Я вот только думаю, почему.

– Ты можешь вспомнить подробности нападения? Я имею в виду, что тебе же, по понятным причинам, было очень трудно говорить об этом.

Леннокс чувствует, как в нем растет тревога. Она всегда таится где-то внутри, но с годами он научился в какой-то степени себя контролировать. Но сможет ли он сохранять относительное спокойствие, если начнет рассказывать об этом в мучительных подробностях? Притвориться, что это лишь рядовое событие?

Салли, кажется, понимает ход его мыслей.

– Может быть, сейчас подходящее время, чтобы ты рассказал, что они на самом деле сделали с тобой в том туннеле?

– Очевидно, что это будет сложно сделать, – И он слышит, как его голос превращается в хриплое карканье.

Салли медленно кивает.

– Это естественно при посттравматическом синдроме. Обычная реакция.

– Я хочу от этого избавиться.

Затем Леннокс замечает, что она беспокойно двигает руками, по-другому складывая их на коленях. Для женщины ее комплекции руки у нее довольно большие.

– А что, если я подвергну тебя легкому гипнозу? Это бы тебя расслабило, и, возможно, тебе было бы легче разговаривать?

– Ну, не знаю... а что для этого нужно?

– Я квалифицированный гипнотерапевт. Это будет просто как процедура легкого расслабления.

– Ладно. Я готов попробовать.

Салли просит его смотреть на стрелку метронома, который она ставит перед ним на подставку.

– Раз...

Леннокс чувствует, как руки и ноги тяжелеют, нервозность уходит. Веки начинают тяжелеть, и он закрывает глаза. Выражение его лица остается прежним.

– Два..

Его прерывистое дыхание становится более размеренным. Его больше не прошибает пот, а судороги в животе прекращаются. Он чувствует себя спокойнее и как-то отстраненно, как будто его накачали наркотиками.

– Три..

Зазубренное стекло, которое вплотную прижали к твоей щеке. В любой момент он мог с силой надавить или повернуть руку и рассечь тебе кожу. Его расстегнутая ширинка, слабый запах пота и несвежей мочи... они были пьяные.

Он слышит свой голос:

– Он заставил меня сделать ему минет, прижав к моему лицу разбитую стеклянную бутылку.

...его грязный член выскакивает наружу, как чертик из табакерки, скользкий угорь, привыкший питаться в загрязненной стоками придонной воде... он встает...

Он чувствует, что Салли Харт замирает, не говоря ни слова. Кажется, она подавляет вздох. Леннокс вдруг чувствует внутри борьбу. Дело не в том, что он не может продолжать. Часть его действительно хочет этого, он уже не может остановиться.

Он приоткрывает глаза и видит, как взгляд Салли подбадривает его. Он снова закрывает глаза. В том, что он, вопреки логике, сдается ей, есть что-то блаженное, успокаивающее. Тяжесть сваливается с его усталых плеч.

– Мужик, который напал на меня, тот, что постарше, оставил меня с парнем помоложе и пошел помогать своему другу. А педофил номер три...

– То есть третий из нападавших в туннеле? – Кажется, что голос Салли исходит уже не от нее, а из какой-то неопределенной части комнаты. Может, он даже звучит в его голове.

– Да, – подтверждает Леннокс, чувствуя, что говорит медленно и невнятно. – Он повалил моего друга Леса на землю. Но Лес боролся, отбивался...

Голос Салли теперь действительно кажется исходящим откуда-то изнутри его самого. Внутренний голос.

– Тот, более молодой, держал тебя, пока двое других насиловали твоего друга?

– Да... Я не мог смотреть, – вспоминает Леннокс, снова прокручивая в голове тот случай. – Я только слышал его крики, когда отвернулся...

Салли, кажется, придвигается немного ближе на кресле, как будто хочет лучше его слышать. Он это чувствует, хотя его глаза по-прежнему закрыты. Движение воздуха, и аромат ее духов слышен сильнее.

Он был чертовски напуган ... когда тебя удерживает какой-то пидор, который сам боится, это самое худшее... потому что они знают, что с тобой произойдет ... ты был просто пацаном... мама и папа были дома, всего в паре километров оттуда, он, возможно, мыл машину, она готовила обед ... как ты сюда попал? Почему это происходит с Лесом, который разрывается между яростными криками и мольбами о пощаде? Они набросились на него, как гребаные шакалы... твой велосипед, твой новый велик, лежит на боку ...

– ...Я чувствовал запах парня, державшего меня, эту жгучую вонь страха. Просто молодой парень, сам недавно бывший всего лишь подростком. Я теперь это понимаю.

Он чувствует, что Салли хранит молчание, как матадор, застывший с плащом перед быком.

– Я умолял его отпустить меня... – Леннокс вздрагивает, затем ненадолго замолкает, закусывая нижнюю губу. – И я не могу вспомнить, сделал ли он это... или я просто вырвался из его хватки... но я подбежал к своему велосипеду, вскочил на него и крутанул педали... икры разрывались, пока я крутил их изо всех сил... ужас придавал мне сил... ожидание того, что сейчас рука схватит за плечо и стащит меня на землю...

И Рэй Леннокс чувствует тяжесть в груди. Он чувствует, как его голос становится мягким и высоким, каким-то детским, и в то же время осознает, что она все это переживает вместе с ним. Но его уже не может остановить обычное смущение, и он продолжает говорить.

– Я оставил беднягу Леса... на растерзание тем троим. К тому времени, как я вернулся с помощью, он уже выходил из туннеля, а они исчезли.

Я уезжаю... подальше от них... подальше от Леса... его приглушенные крики в туннеле затихают – они, вероятно, заткнули ему рот каким-то кляпом...

– Они все его изнасиловали?

Леннокс чувствует, как у него стучат зубы, когда он резко переносится с той тропинки вдоль реки рядом с туннелем обратно в комнату. Понимает, что гипноз закончился. Он был нужен только для того, чтобы разговорить его. Теперь все позади, и он ощущает прилив адреналина. Ноги все еще покалывает, как в том воспоминании. Наконец, он полностью открывает глаза. Его голос снова более грубый, более взрослый. Такой, каким должен быть голос полицейского.

– Он никогда не рассказывал подробно, но по его виду я мог сказать, что все это было ужасно, кошмарно, – говорит он, чувствуя, как кровь стынет в жилах. – После этого он немного съехал с катушек.

Салли неподвижна и спокойна, как темная осенняя ночь.

– И что ты сделал?

– Я стал охотиться на таких ублюдков.

– Интересно.

– Почему это?

– Потому что ты не описываешь себя, как полицейского.

Леннокс думает о Холлисе, а затем в мыслях переносится в более теплые края. Это было после дела Кондитера, когда они с Труди поехали во Флориду, собираясь отдохнуть и спланировать свою свадьбу.

– Меня накрыло, когда я был в отпуске в Майами-Бич.

Салли слегка выгибает спину, подавшись вперед в кресле. Ее это заинтересовало. Он раньше об этом с ней почти не говорил. Он думает о том, что же он с ней обсуждал. Может, все те старые дела, которые надломили его? А, возможно, дело было совсем не в них? Все это были просто симптомы, а не причина проблемы, хотя они явно оставили свои шрамы на его психике.

– Я помогал маленькой девочке, которая стала жертвой шайки педофилов. Это вроде было и не мое дело, – И он смотрит на нее в упор. – Но я должен был ей помочь. Тогда-то я и понял, что я не коп, и никогда им не был... Один парень из Лондона, который работает со мной над текущим делом – он такой же, как я. Он мне нравится, меня притягивает его преданность тем же принципам. Многие из нас в отделе тяжких преступлений по-своему чокнутые. Мне просто необходимо ловить всех этих нелюдей. Этих насильников, маньяков.

Салли Харт глубоко вздыхает.

– И в этом тебя мотивирует чувство мести?

– Да, – подтверждает Леннокс хрипло. – Правосудия по закону недостаточно. Они как сорняки, их выдираешь, а они снова лезут. Но кто-то же должен их выдирать, – И он холодно смотрит на Салли. – Поэтому мне нравится эта работа.

Салли Харт не отводит глаз. Ленноксу кажется, что он замечает легкий румянец на ее щеках.

– Ты упрятал за решетку многих преступников.

– Да, но все еще недостаточно.

– И как ты себя при этом чувствуешь? Ну, когда удается очередного поймать?

– Всегда приятно сажать их в тюрьму, но в этом есть и определенное разочарование.

– Почему?

– Мне хотелось бы причинить им боль.