Ирина Юрьева – Сердце для змея (страница 4)

Осторожно обхожу колючие ветки, которые норовят вцепиться в подол, будто последние цепи, не желающие отпускать. И вот он – родник, серебрящийся в лунном свете. Вода переливается, как расплавленное серебро, и мне кажется, будто передо мной чаша с оборотным зельем из сказок. Стоит сделать глоток и обернешься зверем лесным.

Падаю на колени, не обращая внимания на мокрую землю, и жадно пью. Вода ледяная, от нее сводит зубы и колет в висках, но это самая сладкая боль в моей жизни. Смываю сажу, и вместе с грязью уходит тяжелый взгляд тех, кто всю жизнь видел во мне только княжну.

Сегодня я буду живой. Настоящей. Как никогда раньше.

Меня пробирает на смех – смех, который рвется из горла, звонкий и немного безумный. Душу переполняет такое ощущение счастья, что кажется, будто вот-вот взлечу, как та самая птица, о которой говорила нянюшка.

Видят боги, если бы не ее добрые глаза и трепетные руки, никогда бы не вернулась в этот проклятый терем. Никогда.

Вокруг ночь, пропитанная тайнами, густыми, как лесная тень. Ночь, когда девичьи венки, украшенные горящими свечами, плывут по темной воде – каждый лепесток шепчет реке: «Донеси до суженого». А парни, отважные да безумные, уходят в чащу, туда, где меж корней и мха цветет огненным вздохом папоротник – лишь на миг, лишь до рассвета.

И я – будто тот цветок. Красивая, запретная, обреченная.

Мы идем к реке. Заблудиться в эту ночь невозможно – нас ведут смех, песни, отблески костров, рвущиеся сквозь листву. Воздух дрожит от гула голосов, от топота босых ног по росистой траве.

Вот и берег.

Камыши шепчутся с водой, лилии качаются на мелководье, а вокруг – молодежь, яркая, как маков цвет. Девки в венках, что пестреют васильками да ромашками, переглядываются с парнями, а те, расправив плечи, меряются силой да удалью. И музыка…

О, матушка, музыка!

В тереме музыканты играют лишь для княжих пиров, куда нам, бабьему племени, и носа не высунуть. А здесь – свирели звенят, бубны бьют в такт, струны поют, и ноги сами рвутся в пляс.

Огонь в кострах пляшет, будто зачарованный, отбрасывая алые блики на смеющиеся лица. Песни гремят, звонкие, озорные, взлетая к самым звездам – «Спуститесь, красавицы, да присоединитесь!»

Воздух густ от запахов: мята, мед, дым, трава, только что примятая босыми ногами. Вокруг пары, взявшись за руки, разбегаются и – хоп! – через пламя, с визгом да хохотом. Сердце замирает в груди. Красота-то какая… Живая. Вольная. Наша.

Оглядываюсь на девушек – топчутся рядом, будто птенцы, выпавшие из гнезда. Румяные, взволнованные, то и дело переминаются с ноги на ногу, но ни на шаг не отходят.

А вот и Ожана. Глаза опущены, но я-то вижу, как она сквозь ресницы бросает взгляд на того рыжего вихрастого дурня. А он, конечно, сразу распушил хвост – стоит, руки в боки, ухмыляется во всю рожу, будто павлин перед брачным танцем.

– Иди, – бросаю ей, кивком указывая на парня.

– Но… – губы её дрогнули, пальцы теребят край пояса.

– Иди, – легонько подталкиваю её в спину. – Ты мне не нянька.

Она замирает на миг – и вдруг срывается с места, будто ветер подхватил её подол.

Белава, моя вертлявая тень, уже заёрзала на месте, готовая ринуться следом.

– И ты тоже, – подмигиваю ей. – Со мной ничего не случится.

Она даже не сопротивляется – с визгом вливается в шумную толкучку, растворяясь в смехе и музыке.

А я отступаю в тень, туда, где багровые языки костра уже не лижут моё лицо. Дышу. Ночью, дымом, свободой. Всё внутри сжимается – хочется остановить это мгновение, вырезать его ножом из потока времени и спрятать за пазуху.

Запомнить всё.

Даже этого одуревшего комара, который с противным писком мечется у виска. Его назойливый звон тонет в гомоне, и он, обнаглев, садится мне на руку. Чувствую острое жжение укола, но не смахиваю его. Пусть кусает.

Боль – она ведь тоже часть этой ночи.

Часть того, что я ещё живая.

Полная луна висит в небе, как расплавленный серебряный обруч. Её холодный свет стекает по лицам гуляющих, застревает в ресницах, переливается в смеющихся глазах. Я стою в стороне и наблюдаю, как они кучкуются у костра – пламя бьёт в небо, яростное, ненасытное, языки лижут звёзды, обжигают ночную высь.

Вот русоволосая девка в алом сарафане, что трепещет на ветру, как маков цвет, снимает с головы венок – васильки и ромашки ещё хранят тепло её кожи. Со смешком накидывает его на темноволосого парня, и тот, покраснев до корней волос, неловко поправляет сползающие цветы. Их взгляды встречаются – и в глазах у обоих пляшут те же искры, что и в костре.

Сердце замирает.

Они разбегаются, руки сплетены в тугой узел, и – взмывают вверх, перелетая через огненную реку. Толпа взрывается: кто-то свистит, кто-то кричит.

Пара за парой, смех за смехом. Земля дрожит под босыми пятками, искры взвиваются в небо, как пьяные светляки. Лица сливаются в одно золотисто-красное пятно – уже не разобрать, где Ожана с её рыжим ухажёром, где вертлявая Белава.

А я всё стою.

Хоровод закрутил всех.

Музыка, огонь, лунный свет – всё сплелось в единый вихрь. Где-то там мелькают сарафаны, слышны взвизги, но я уже не ловлю отдельных голосов. Только тепло костра на щеках, только этот бешеный ритм, бьющий в виски.

И не хочу искать.

Пусть кружатся. Пусть горят.

Ночь коротка.

Время теряет счет. Шум, смех, песни – всё постепенно оседает, как пыль после буйного ветра. Толпа медленно стекает к реке, где вода, черная и шелковистая, ловит лунные блики, переливаясь, как расплавленное серебро.

Пришло время венков.

Те, кто не нашёл пары в эту волшебную ночь, сейчас отправят свои надежды в плавание. По старинному поверью, парень, выловивший венок, должен стать суженым его хозяйки.

Я стою в стороне, сжимая в пальцах стебли сорванных цветов. Почему бы и нет?

Смеясь сама над собой, выбираю самые яркие: алые маки – для страсти, голубые васильки – для верности, белые ромашки – для чистоты помыслов. Вплетаю между ними зелёные веточки мяты – чтобы судьба не была горькой. А в самый центр ставлю крошечную свечу – её огонёк дрожит у меня в ладонях, как последняя искра надежды.

Отпускаю.

Венок качается на воде, свеча мигает, и моё желание – сокровенное, невысказанное – отрывается от груди и плывёт вместе с ним. Река принимает дар бережно, ласково, укрывая тёмными водами.

Я слежу, как мои мечты уплывают вдаль, сливаясь с другими венками – целым флотом девичьих судеб. И странное спокойствие разливается по телу: страх уходит, сомнения тонут, остаётся только тихая уверенность.

Всё сделано правильно.

Но вдруг —топот.

Громкий, резкий, рвущий ночную гармонию.

Крики.

Лошадиное ржание.

Что?

Я оборачиваюсь, сердце замирает, отказываясь биться.

Нет.

Не может быть.

Только не это.

Из ночной темноты леса вырывается пятерка всадников – черные тени на фоне пляшущего костра. Их доспехи звенят, как кандалы, а копыта коней вбивают в землю грозные молоты. Даже не видя лиц, я узнаю их по ненавистному лязгу – дружинники отца.

Но хуже всего…

Лучезар.

Мой сводный брат восседает на вороном жеребце, который бьет копытом, высекая искры. Сам княжич щеголяет в расшитом серебром кафтане, но благородство одежд не скрывает звериной сути. Его плеть с серебряным набалдашником уже свистит в воздухе, шлепая по спинам отпрыгивающих гуляк.

– Разойтись, холопы! Княжеский указ! – его голос режет ночь, как тупой нож.

Девушки с визгом разбегаются, словно испуганные куропатки. Парни мнутся – хмель бурлит в их жилах, делая взгляды дерзкими, но перед княжеской плетью и они отступают.

Меня бросает в жар.

Неужели хватились? Но как… Нет, это невозможно!