Ирина Ячменникова – Бессветные 4 (страница 8)

— Это ты? — крикнул он в тишину.

Квартира молчала.

— Я всё уберу! — добавил Мэтис на всякий случай. — Только не убивай!

Последнее было сказано, чтобы разрядить обстановку.

«Ну и какой толк от видений? — подумал он раздражённо. — Что бы я ни узнал, воды это не принесёт!»

Однако дело скрашивало ожидание, а единственное, что оставалось медиуму — пытаться отыскать истину в галерее кривых зеркал, увидеть цельную картину в сотне корявых осколков, многие из которых крошились в пальцах или резали ладони острыми краями. Не так-то просто раз за разом погружаться в мир безумцев.

— Считаешь меня чудовищем? Убийцей? — Он смотрит в потолок, но видит себя со стороны. — Фоксфорд, но ты же и сам убийца, забыл?

Хочется отвернуться, не видеть, не слышать, но даже глаз сомкнуть не получается.

— Попробуй не думать, — советует он и тут же кривится от собственного вида. — Против воли за собою наблюдаю, — произносит нараспев. — Как ещё заставить вас слушать?!

Грёбаный мудак!

— Давай без этого. Мы оба знаем, чем это кончится: я буду мучить тебя, ты — обижаться. Разве так должны разговаривать люди?

Можно подумать, он что-то знает о них. Снова пришёл, сидит, опираясь спиной на стену. Ему не с кем поговорить, и хочется страдать, проклиная всех. Недалёкие, лживые, мелочные люди...

— Ненавидеть всех и нуждаться в них... Как же это ужасно — понимать всех, когда никто не понимает тебя!

И он сидит, ощущая, как его мысли и чувства звучат эхом в чужом сознании, и сам ворует чужие мысли и чувства, словно отбирает обратно.

— Ты ничем не лучше. — Снова лезет туда, куда не пускают, но он как никто умеет взламывать замки. — Ах, какая трагедия! Гасите свет! Тело — на вынос! Раз уж ты не нужен себе, вот и не злись, что не принадлежишь себе.

Он улыбается. Веселье быстро потухает.

«Что было выше жизни и морали, честнее истины — лишь только в пустоту…»

— Уж не тебе распинаться о желании жить…

— Я знаю! — выкрикивает он и переходит на шёпот: — Я лучше тебя это знаю, но я хотя бы ищу…

«Куда же ускользнёт? Куда свой бег направит? Мысль — не свеча, чтоб гаснуть по утру, в своём горенье медленно растаяв… Не может мысль навеки в пустоту».

Но это то, чего он хочет.

— А чего хотел ты, когда делал это? — Его голос становится надменным. Поэт исчез, вернулся циник. Впрочем, одно другому не мешало. — Нож внутрь. Насквозь до нёба. Никакого сопротивления. — Его палец упирается в мягкий участок плоти под подбородком и ощущает, как под кожей натянулись жилы. — Было очень много крови. Он захлёбывался ею, не так ли? Знаю, он заслужил. Не надо оправдываться. Я понимаю. — Он улыбается и впервые поворачивает лицо. — Было очень больно резать себя.

Если бы себя, не было бы так больно.

— Чушь! Иногда нужно переступить через страх, через боль, через запреты. Мы теряем себя за ними, но ради чего? Мы лишь идеи. Мы умираем и исчезаем, а всё, нами созданное, достаётся другим — тем, кто не взирал на запреты, или тем, кто пришёл после нас. Так есть ли смысл оставлять после себя хоть что-то? А есть ли смысл вообще умирать? И есть ли вообще смысл?

«Зачем же ты существуешь, раз его нет?»

Каждая мысль, рождаясь, отражается от чужого сознания и циркулирует туда-обратно до скончания рассудка.

Большой палец — а чей именно? — упирается в лезвие скальпеля. Кожа лопается, по руке скользит кровавая капля. Он смотрит на неё холодно, отрешённо, словно забыл ощущение собственной боли. Ему хочется продолжить, но нельзя. Это неправильно. У него столько дел. Нельзя… Бесконечные, осточертевшие «нельзя»… Нельзя! Не себя.

Мэтис поёжился и перевернулся на бок, пытаясь стряхнуть сумасшедшие образы. Ему захотелось домой, в тёплую постель, а лучше — в другую вселенную, где нет безумных учёных, проводящих опыты над людьми, где нет безликого демона, уродующего лица жертвам. Но, подумав, медиум понял: в такой вселенной не будет и его самого.

Висок упирается в пол. Глаза пересохли. Сколько ещё продлится этот кошмар?

— Я буду рядом, пока всё не закончится, буду ждать. Разве кто-то ещё ждёт тебя?

Если только в аду. Хотя ад — здесь.

— Ада не существует. Мы его придумали. Можем придумать что угодно. Придумать, а потом создать.

«Только удержать ничего не сможем…»

Просто сдохни.

— Это не выход.

«Не единственный из возможных».

— Как глупо — не ценить своё время. Или дело в том, что у тебя его слишком много? — Он замирает, сверлит взглядом пол. — Кому-то всё, кому-то ничего, и всем подавай чужого! И никто не получит желаемого… И не поделятся поровну.

Тоска. Невыносимо тускло. Если бы у чувств были цвета, сейчас они стали бы серыми.

«Сорваться и падать».

— Ты есть как минимум у себя.

Сказал бы ты это себе.

— Я хотел бы услышать другое, но люди не видят, не слышат...

«Не чувствуют».

Он признаёт, что устал разделять эту боль, но без неё снова забудет, что дышит.

Просто сдохни. Или хотя бы уйди.

— Нет, я останусь. Я всегда буду здесь и не оставлю тебя умирать в одиночестве.

Мэтис долго смотрел на серую стену, пока не осознал, что видение кончилось. Тогда он потянулся к плееру, надел наушники и ушёл в себя под меланхоличную музыку. Ему и без этих чужих терзаний было тошно и одиноко. Родители погибли шесть лет назад. Двоюродный брат, с которым они не расставались всё детство, очень резко от него отдалился и, казалось, презирал. Девчонка, которая нравилась, предпочла их общего приятеля. Лучший друг предал. Дом, куда Мэтис стремился попасть, оказался рассадником зла. Дар не приносил пользы, только напоминал, как несправедлива жизнь. Но страшнее всего было собственное бессилие — невозможность хоть что-нибудь изменить.

А ещё этот безликий демон… Теперь Мэтис относился к нему двояко. С одной стороны, в душе гноилась обида, граничащая с ненавистью — за испорченную жизнь, за следы на лице и теле, за ужас, от которого не исцелиться. С другой — Мэтису было искренне жаль этого сумасшедшего. Любой чокнется от такого, а похититель, в общем-то, ещё неплохо держался. Пустая квартира рассказывала о хозяине лучше досье. Она кричала о том, что он замкнут и одинок. Человек, находящийся так же глубоко в своей голове, как далеко поселился от города. Его требовательность к порядку казалась той малой опорой, что не давала ему провалиться в хаос безумия.

Всё это не оправдывало убийства, но у Мэтиса, помимо логики и интуиции, был дар медиума. Видения позволили узнать похитителя ближе, чем хотелось бы. Слишком близко. Они приходили легко, но быстро отбирали силы. Чаще всего это были обрывки: похититель бежит по лесу то на пробежке, то спасаясь от погони под грохот ружья. Пазл понемногу складывался. Сердце замирало от чувства разгаданной тайны, но радость быстро сменялась сомнениями. Ничего хорошего в ответах не было. Десятки людей имели ту же судьбу и ни единого шанса на спасение. Их держали в палатах, а потом убивали. Вот почему видения снова и снова возвращались к диспансеру. Мэтис искал убийцу, а ему показывали жертв. Хотел понять мотив и в упор его не замечал.

А ещё… он то и дело оказывался в голове того, кого убивали. Разве мог он представить, что это один и тот же человек? Что это и есть безликий демон? Хотя какой он теперь демон — обычный человек. Разве что судьба у него необычная.

Уже садилось солнце, когда щёлкнул замок на входной двери. Мэтис дремал, отложив плеер, но тут же проснулся, подскочил, выбежал в коридор и выпалил:

— Ты вернулся!

Безликий демон прошёл мимо, в зал. Вид у него был, как всегда, недовольный.

— Ты только не злись, просто вода кончилась, — затараторил Мэтис, увязавшись следом.

Похититель бросил спортивную сумку на пол у дивана и молча начал переодеваться.

— Что, даже «привет» не скажешь? — обиженно спросил Мэтис. — Так недолго почувствовать себя призраком. — Не дождавшись ответа, он шагнул вперёд и предложил: — Если хочешь, я сам схожу за водой. Ну, в смысле, помогу принести.

Похититель замер, будто только сейчас заметил, что в комнате кто-то есть, и повернулся лицом к пленнику.

— Ладно, — раздражённо бросил он и продолжил возиться с пуговицами.

На нём была не та рубашка, в которой он уходил. Он все эти дни носил только бордовые и фиолетовые, одинаковые, а эта — тёмно-синяя. Раньше в шкафу её не было.

Безликий демон почувствовал взгляд Мэтиса, развернулся и пнул сумку; и та пододвинулась ближе к пленнику. Мэтис уставился на неё с опаской: вдруг там орудия убийства, окровавленные тряпки или останки чьих-нибудь тел?

— Какой ты кровожадный, — съязвил похититель. Не стоило забывать, что он был телепатом.

Мэтис нервно улыбнулся, наклонился и заглянул внутрь. В сумке лежала его одежда: свитер, футболки, джинсы.

— Ты это сделал! — воскликнул он. — Круто! Спасибо!

Схватив сумку, Мэтис потащил её в комнату. Он собирался тотчас переодеться, но быстро передумал: лучше сначала натаскать воды, помыться, а потом уже надевать чистое.

Он раскладывал вещи на матрасе, когда похититель мелькнул в коридоре, зашёл на кухню и выругался.