Ирина Ячменникова – Бессветные 4 (страница 14)

В юности быть странным значило усложнять себе жизнь. Сейчас все стремились подчеркнуть свою необычность, а Алан, наоборот, пытался не привлекать внимания и испытывал досаду, если не удавалось. Вот и сейчас он ждал кофе, стараясь не замечать реальность, отчего становился «задумчивым» и «загадочным» в глазах других: его отстранённость только разжигала интерес официантки.

Получив картонный стакан с пожеланием «Счастливых моментов», он наконец сбежал на улицу. Ветер с каждым днём становился холоднее. Ещё недели две, и придётся доставать пальто, хотя позавчера стояло пекло.

Алан неторопливо шёл по бульвару, попивая кофе. Теперь он парковался подальше от колледжа — в неприметных дворах среди пятиэтажек. Чем дальше он уходил от места, где чувствовал себя живым, тем отчётливее ощущал, что может туда не вернуться. Стоило задержаться на работе подольше. Всему на свете однажды приходит конец.

Теперь дорога лежала в недостроенный, всеми забытый квартал — туда, где невозможно было отвлечься от Мэтиса, Филиппа, Краста и Ланд-Кайзера. Мысли о них окунали в прошлое, в худшую и самую ненавистную его часть. Убежать от него было так же невозможно, как от ответственности за содеянное. Свобода, добытая высокой ценой и немалыми усилиями, всё больше походила на клетку.

Неподалёку от машины прохлаждались «защитники». Алан знал, что они и сами не рады, чувствовал и интуицией, и телепатией. Никто из них понятия не имел, зачем Филипп печётся о каком-то местном маньяке, от которого нет никакого проку. Им можно было только посочувствовать.

Почти до самого дома тёмный седан следовал за синим «Фордом», действуя на нервы. Алан уже устал злиться на Филиппа. Он готов был стерпеть многое, лишь бы ещё немного задержаться в своих «счастливых моментах».

Глава 83. Порочный круг

Мысли — самые медленные и безжалостные убийцы. Им не нужен нож, чтобы войти в сердце. Они терпеливо вскрывают вены в самых потаённых уголках души, заставляя человека истекать кровью там, где этого никто не видит. Никто, кроме телепата.

— Раздражаешь, — констатировал Алан, увлечённо глядя в тарелку.

Мэтис вздрогнул и поднял на него измученный взгляд.

— Как же мне не хочется, чтобы ты читал мои мысли!

— А как мне этого не хочется! — парировал убийца, со значением приподняв брови.

Вот и весь разговор!

Ещё вчера Мэтис хотел найти с ним общий язык, а сегодня уже ни капли не верил в себя. А что он мог? Его жизни пришёл конец. Оставалось либо вечно скрываться в лесу, либо надеяться на полицию. Только кто ему поверит?

«А у тебя есть доказательства, что те люди преступники?»

«Конечно! Мне об этом призраки рассказали!»

Мэтис фыркнул почти одновременно с Аланом. Вот так и проходил их очередной ужин.

Внезапно зазвонил телефон. На экране высветилось имя «Филипп». Алан резко встал из-за стола и ушёл разговаривать в зал, прикрыв за собой дверь: наверное, не хотел, чтобы друг или коллега узнал о его двойной жизни.

Обрадовавшись одиночеству, Мэтис поставил чайник, сходил за камерой и сел листать фотографии. На них улыбки друзей перемежались мрачными снимками, потом сменились унылым пейзажем за окном. Следом шли видеозаписи. Мэтис угрюмо запустил одну из них.

На экранчике замелькал пол и его ноги в носках. Камера совершила поворот и выхватила худое лицо со впалыми щеками и вертикальными шрамами на губах.

«Меня зовут Мэтис Вайерд, — заговорил взъерошенный репортёр. — Я — медиум-детектив. Уже второй день я нахожусь в плену у маньяка по прозвищу Безликий демон. Не знаю, сколько ещё смогу продержаться. Этот тип — настоящий псих!»

На звуки на кухню заглянул Алан, всё ещё держа телефон у уха. Его брови взметнулись, губы исказила кривая улыбка.

— Ладно. Пусть наберут, — произнёс он в трубку, оборвал звонок и продолжил любоваться репортажем из своей квартиры.

«…не знаю, где я. Вокруг лес, недостроенные дома. Может, какой-то посёлок, а может, квартал в Чёрных соснах. Пожалуйста, если найдёте это послание, сообщите в полицию. И передайте моим родным…»

Мэтис нажал на кнопку «стоп».

— Если я не удалю эту запись лично, каковы шансы, что она станет достоянием общественности? — иронично спросил Алан.

— Смеёшься? Я несколько лет доказывал в сети, что вижу призраков, и все надо мной ржали! — Мэтис с недовольным видом положил камеру на стол. — Даже если выложу это в блог, мне никто не поверит, да и сам знаешь: сунусь в город — мне конец.

Алан снова ушёл, а через пять минут вернулся переодетый — в рубашке и джинсах. Это могло означать только одно.

— Ты уходишь? — удивился Мэтис. — Уже почти стемнело. Ты что, опять идёшь убивать?

Алан не ответил. Он наливал кофе и даже не смотрел на пленника.

Мэтис попытался успокоить себя фактами: Пегий Дол хорошо охраняется, туда безликий демон не сунется. Но к кому тогда? Не к тому ли насильнику, чей адрес он сам ему дал?

— Ты ведь всё равно не послушаешь… — тихо заговорил Мэтис. — Просто знай: убийства ни к чему хорошему не приведут. Если человек ошибся или связался с плохими людьми, это не делает его злодеем. За это нельзя убивать.

— Ты это о друге? — хмыкнул Алан, наливая кипяток.

— И о нём тоже. Он лгал мне, пытался лишить дара, но это не значит…

— Лишить дара?

— Я сам не до конца понял. Мне внушали не видеть видения. Понять бы, зачем.

— Это как раз-таки очевидно. — Алан поднёс кружку к лицу, вдохнул пар и скривился от отвращения. Кофе он и правда покупал отвратительный. — Никто не позволяет таким, как мы, свободно расхаживать по миру. Нас используют — делают подопытными или солдатами.

Мэтис растерянно смотрел на него.

— Почему он не мог сесть и объяснить, как ты сейчас?

— Наверное, не хотел, чтобы ты попал в его мир. — Алан пожал плечами. — Потому что этот мир очень жестокий. Но лгать нехорошо, это правда.

— Ты же не убьёшь его?

Алан не ответил.

— А остальных? Других ребят? Мистера Ллойда? Старика-профессора? Ланд-Кайзера? — Мэтис уже не сдерживался. — Может, тебе и попался один безумный учёный, но я ни разу не видел, чтобы Ланд-Кайзер занимался чем-то подобным! А я видел достаточно! Даже если он садист, его надо упрятать в психушку, а не кромсать ножом, как ты это привык!

Он замер, увидев в тёмном окне отражение убийцы — бледное лицо с острыми чертами и чёрными провалами глаз. Но видение грянуло быстрее ужаса.

Быть собой. С самим собой. Наконец-то!

Глаза закрыты, чтобы не видеть, а то вдруг окажется, что случившееся было сном? Что тогда? Хочется остаться здесь, раствориться в себе, ещё минуту, а может, и час. Теперь — сколько угодно.

Чёртов звук! Открывается дверь, в мир врывается свет. Ну почему? Опять смотреть на мир чужими глазами!

По углам расползается густая темнота. Свет излучает одна-единственная лампа, настолько грязная, что жёлтый ореол стал тускло-красным. Она вся залита кровью, но вошедший считает, что это ночник. У него плохое зрение, он щурится, присматривается и едва не наступает на бутылку; перешагивает, обходит лужу, думая, что это вино. Нет, это и правда вино — вылилось из бутылки. Он раздосадован и насторожен. Ждёт, что вот-вот явится хозяин. Думает, тот затаился или уснул за работой.

Белая, как у покойника, рука тянется к спинке кресла, прикасается, заставляет его повернуться. Долгий, заторможенный разворот.

Тело без лица восседает в кресле. Там, где раньше щурились пытливые глаза, где играла хитрая ухмылка, где проваливались щёки и тень ложилась на резкие скулы, где был точёный нос и ломаные линии бровей, всюду кровавое месиво: ошмётки мышц, кожи, местами выглядывает череп, скалящийся безупречным рядом зубов. Вечная безумная улыбка под маской уродства и крови, испачкавшей всё вокруг, даже старую настольную лампу.

Что -то хрупкое, возможно душа, крошится внутри и ранит осколками. Лёгкие остро требуют воздуха. Руки немеют, их сводит судорога. Шаг назад, чтобы устоять. Головокружение. Пол и стены кажутся подвижными, а тело цепенеет: заклинивают суставы, стопорятся мысли. Бессилие, отчаяние и животный ужас.

Чужое сознание продолжает отравлять своими эмоциями, вырывать из тишины и покоя. Ресницы в засохшей крови, веки слиплись — приходится их разлепить. Нужно встать, опереться, оттолкнуться. Ладони утопают в липком мазуте пола, в патоке, что недавно была частью человека. Ужасного человека. Из глотки вырывается смех… нет, тихий хрип. Зубы стиснуты до боли. Уже не хрип — шипение.

Он из последних сил оборачивается. Он — единственное белое пятно в преисподней, как неисписанный лист, побуждающий к творчеству. Забыв от ужаса, что задыхается, он таращится на невидимого прежде телепата, возникшего из ниоткуда, из размазанной по углам тьмы. Кровь и темнота наложили на мир устрашающий фильтр, превращая людей в тех, кем они не являлись. Он вовсе не был безгрешным и чистым. А кто второй? Убийца. Он не является собой, как и тем человеком, на которого до невероятного похож в таких убедительных декорациях. Те же светлые волосы, тот же хищный вид, то же безумие в глазах. Он уже не понимает, видит ли себя или врага. Кто он? Я?

Хочется разодрать собственное лицо руками, но мешают мысли. Чужие мысли. В них ужас сменяется надеждой от узнавания. Он верит, что видит живого… Подводит плохое зрение. Надежда гаснет в нескольких шагах. Он медленно отступает, пятится до тех пор, пока не ощущает спиной стекло той ненавистной комнаты.