Ирина Воробей – 30 причин, чтобы не любить (страница 8)

– Согласен, причина более чем уважительная, – папа опускает смешливый прищур на куртку, в которой я все еще хожу, и перебрасывает его на Кирова за мной.

Я тоже оборачиваюсь и вижу, как тот стоит истуканом, с распахнутыми глазами и сжатыми челюстями. В шоке.

– Пап, ты не так все понял! – выставляю обе ладони торопливо и трясу головой.

– А как это понимать? – папа вскидывает густые брови. Маленькие глаза расширяются. – Кавалер несет тебя на руках домой, никак жениться собрался?

Я чувствую, как он пригвождает Кирова взглядом. Мне мерещится, что тот аж плавится от этих слов. Киров в одной футболке, но дрожит, кажется, не из-за холода. Мы с ним переглядываемся. В красных глазах стынет ужас. Он о чем-то меня громко спрашивает без слов. Или молит.

– Пап! Да не так все! – я делаю полушаг вперед. Больная нога сразу напоминает о себе и останавливает меня.

– А что это тогда было? – папа переводит недоуменный взгляд с меня на Кирова и хмурится. – Неужели моя дочь тебе не мила?

– Мила, – по-пионерски отвечает тот, поднимая голову. Тут же тушуется и пожимает плечами. – Просто я ей… не очень.

Совсем болван?! Зачем признаваться в том, чего нет? Арх!

Папа довольно смеется. Беззвучно, но я слышу в пульсирующих ушах громкое «о-хо-хо».

– Пап, да врет он! – воплю на исходе. Хотелось бы еще ногой топнуть, но она болит.

– Брось, Яна, ты уже большая девочка, я все понимаю, – а говорит так, будто я маленькая и ничего не решаю, еще и отмахивается от меня рукой, типа не тявкай.

– Ничего ты не понимаешь, – цежу, как нашкодившая собачонка, которую в качестве наказания забили в угол.

Папа делает шаг вперед и протягивает Кирову ладонь, игнорируя мои отрицания.

– Афанасий Игнатьевич.

– Очень приятно, Дима. Киров. Учусь в вашей академии, на третьем курсе, – отвечает тот и пожимает ее.

– Полагаю, мистер АСИ не нуждается в представлении, – папа кладет руку на пояс, убирая пальто назад, и разводит другой в воздухе, как часто делает во время разговора с кем бы то ни было. Жест прицепился еще со времен преподавательской деятельности. – Признаться, Яна впервые меня знакомит со своим кавалером. Я польщен.

– Пап, никакой он не кавалер. И тем более не мой, – я сжимаю кулаки и стучу ими, только они ни обо что не ударяются. Смотрю папе в глаза. Пытаюсь его убедить. – Просто помог.

Киров опускает уголки рта разочарованно, как будто, правда, расстроился и переводит горящий взгляд с меня на папу и обратно, но молчит.

– Яна своенравная. Ты же понимаешь, девушку надо добиваться, – папа ему подмигивает и даже хлопает по плечу, как боевой товарищ. – Ты, вижу, славный малый. У тебя все получится.

Что?! Папа это говорит? Этому мажору на пафосе? Да что с ним?

У меня сердце так колотится от негодования, что я сейчас тысячи киловатт электричества произвожу. И все уходит в атмосферу просто так. А хочется эту энергию в кого-то направить. То ли в папу, то ли в Кирова. Второго совсем не жалко, и я перевожу на него злобный взгляд. А он свой быстро уводит, смотрит прямо, боится попасться.

– Яна, пригласи гостя с нами отобедать. У меня как раз есть часик. Познакомимся поближе, – папа кивает на подъезд с радушной улыбкой. Ведет себя как ни в чем не бывало. Будто давно этого Кирова знает, будто уже благословил нас на брак.

– Неет! – я возмущенно выдыхаю и кошусь на Кирова опять. Мне все-таки удается поймать его взглядом. Надеюсь, там много ярости. – Не надо его никуда приглашать. Найдет, где поесть.

Тот кивает покорно и смотрит на папу щенячьими глазами.

– Дочь, ты почему такая невежливая? Кажется, я тебя по-другому воспитывал, – папа вжимает бородатый подбородок в шею. Из-под него вылезает тонкий второй. На Кирова он глядит украдкой, с извинением, словно стыдится меня.

– Недовоспитал! – отрезаю и пропадаю в темноте подъезда. Невыносимо больше там находиться и краснеть.

Я двигаюсь слишком резко. Сенсорная лампа загорается с опозданием, когда я уже у лестницы. Бетонные ступеньки часты и высоки. А мне на четвертый этаж. Боль на каждом подъеме выстреливает в бедро, но не возвращаться же назад и не просить Кирова меня донести. Однако где-то между вторым и третьим этажами, прислоняясь к стене, тяжело дыша, я сильно жалею о том, что выпендривалась.

В принципе, можно было и не упрямиться. Он бы тогда спокойно меня донес и успел уйти незамеченным папой. На нашем этаже целых три квартиры. Мало ли Киров мог к соседям заглядывать.

Арх… Все глупости.

Ну или… хотя бы папа не застукал бы нас в такой неприличной позе.

Это все из-за него! Киров, гадкий нахал! Думает, раз мистер АСИ, то все ему позволено? Облапал меня всю, фу! Истинным джентльменством тут и не пахнет.

На щеке догорают следы его прикосновений. И в носу стынет его аромат. Или это от куртки? Черт. На мне же до сих пор его кожанка.

Я тут же ее скидываю с себя. И топчу. Размазываю пяткой, растираю носком. Плююсь и ругаюсь в уме. Давно меня ничто так из себя не выводило. Даже гнусный поцелуй Матвея с Улей. Заколебало все!

Не знаю, сколько времени проходит, пока я выплескиваю все, что накопилось. Куртка измята и затоптана, но кожа ни в одном месте не протерлась, ни один шов не разошелся. Мажористая скотина! Эта кожанка наверняка десять моих дубленок стоит.

Я завтра еще в слякоти ее извозюкаю, так и отдам. Пусть химчистит. И больше ко мне не приближается. Возмещать ничего не буду.

Глава 3

Дверь подъезда громко хлопает, и я остаюсь с ректором один на один, лицом к лицу. По спине мурашками бегает холод. И я весь ежусь. Ветер хлещет голые руки. Хочется сжаться, чтобы согреть себя, но я не осмеливаюсь. Вообще пошевелиться не могу.

Афанасий Игнатьевич смотрит проницательно, по-доброму. Я не чувствую от него реальной угрозы, хоть и волнуюсь. Просто не знаю, как себя вести. Ляпнул глупость в отчаянии, не подумав, теперь не понимаю, как из этого выкрутиться. В настолько идиотские ситуации я еще не попадал. Полный ступор. Зачем было врать, что его дочь мне нравится? Расскажу Зефирке, она будет месяц надо мной угорать.

– Ты на Яну не сердчай, – говорит Афанасий Игнатьевич, покачивая головой из стороны в сторону. – Она в неловких ситуациях всегда нервничает и теряется.

Как я ее сейчас понимаю. Вроде научился за годы жизни в неловких ситуациях ловко импровизировать, но сейчас такая, где хрен развернешься. Я растерян, как школьник. Уже и забыл, каково это чувствовать себя нашкодившим сопляком. Мама с папой давно забили на мое воспитание, все выкрутасы предпочитают игнорировать. А тут…

Взбрендило же мне поднять Воронцову на руки. В голове хороводом крутится множество стикеров «рука-лицо». Это мне самого себя хочется прихлопнуть. Хотя… я искренне пытался помочь.

Она, вообще, там добралась до квартиры? Может, свалилась сразу же за дверью подъезда и встать не может. И разумеется, сгниет лучше, чем о помощи попросит.

– Все в порядке. Я привык, – киваю для убедительности.

К чему привык? Зачем усугубляю ситуацию?

Афанасий Игнатьевич усмехается.

– Признаться, я боялся, что Яна приведет какого-нибудь хулигана, – у него голос такой доверительный. Ложится на уши, как бальзам. – Ну знаешь, анархиста из панк-группы, например, который весь в пирсинге и непонятно что употребляет.

Я сглатываю. Сам тоже иногда не понимаю, что употребляю.

– А тут ты, мистер АСИ, – Афанасий Игнатьевич оглядывает меня бегло. – Я ведь и маму твою неплохо знаю. Анастасия столько делает для наших студентов и академии. Очень уважаю ее за это.

Теперь понятно, откуда такая благосклонность. Мне остается только поддакивать и соглашаться. И благодарить маму за авторитет, которым я могу защититься. Выходит, можно было и перед Воронцовой на карачках не ползать? Бля.

– Поэтому я буду рад тебе помочь, – Афанасий Игнатьевич подходит сбоку и кладет руку на мои плечи. – А с носом что?

Он рассматривает меня внимательно. Есть в его взгляде немного жалости и сомнения.

– Я тайским боксом занимаюсь. Вчера на спарринге неудачно увернулся от удара, – махаю рукой, показывая, что дело пустячное. Хотя на Светика все еще злюсь. Побаливает. И уродует мое прекрасное личико.

Афанасий Игнатьевич соглашается и кивает. Теперь в его взгляде – уважение. Или мне очень хочется это в нем увидеть.

– Яна твердит, что не любит цветы, но ты не обращай внимания, – он чуть притягивает меня к себе, теребя за плечо. – Все равно дари, она втайне будет радоваться.

Мне приходится коситься на него. Я улавливаю краем глаза его подмигивание. Становится совсем неловко. И жарко, и холодно одновременно. Сердце скачет галопом. Я пытаюсь хотя бы часто не дышать, но так только сильнее выдаю свою нервозность.

– Еще она любит корейскую кухню и фотографировать. Выставки всякие обожает посещать. Черпает в них вдохновение, – Афанасий Игнатьевич уводит мечтательный взгляд в небо.

И я за ним. Там пусто – ни облачка. Мы одновременно опускаем головы и встречаемся глазами. Я набираю побольше воздуха в легкие, которые становятся тугими от стеснения. Хотя он некрепко держит меня за плечи.

– Из литературы Яна предпочитает Ахматову и Мураками.

Рю или Харуки, хочется мне уточнить, но не решаюсь. Ладно, у нее самой спрошу, хоть будет о чем поговорить. Я ни того, ни другого не люблю. Тоскливые они слишком. Философии много, а движа мало. Но галочку в уме ставлю. Все пригодится.