Ирина Воробей – 30 причин, чтобы не любить (страница 10)

– Это хорошо, – мама смотрит в камеру и улыбается мне. Встряхивает головой и снова становится кокетливой. – Как давно ты общаешься с дочерью ректора? Где вы встретились? Почему со мной не знакомил?

– Потому что мы не встречаемся.

И я трачу целых пятнадцать минут, то есть всю оставшуюся дорогу до академии, чтобы убедить маму в отсутствии отношений между мной и Воронцовой. Но полную правду я рассказать не могу. Приходится придерживаться той же версии, что и для ректора.

Во-первых, мама за меня уже обрадовалась. И расстраивать ее мне не хочется. Она и так сильно переживала за нас с братом, боялась, что мы теперь навеки останемся волками-одиночками и даже друг с другом уже не помиримся до конца. А значит, оба помрем от обезвоживания, потому что некому будет поднести стакан воды на предсмертном одре.

Во-вторых, мама всегда ненадежна и может легко проговориться ректору, раз у них, оказывается, такое тесное общение. И почему-то я убежден, что тогда меня ничто не спасет, ни звание мистера АСИ, ни авторитет матери, ни даже его дочь, на симпатию которой мне и надеяться теперь не стоит.

В-третьих, мне все равно придется за Воронцовой ухаживать. Ректор мне столько подсказок дал и наверняка огорчится, если завтра его дочь придет без цветов.

Бля. Я сам себя засадил в капкан.

– Ой, Диша, Афанасий Игнатьевич прав. Девушку надо добиваться, – вздыхает после всего мама. – Те, что сами на шею вешаются, как правило, ничего и не стоят.

Я не согласен. Вон Зефирка Барху тоже сама навесилась. И я до сих пор ему завидую, потому что она лучше многих. По крайней мере, из тех, кого я встречал. Мне бы тоже так хотелось. Не париться, жить себе, не тужить, а однажды просто быть пойманным в чьи-то уютные сети. Я бы, честное слово, не рыпался.

Хотя… в змеиную ловушку Инны я именно так и угодил. Дурак. Или ублюдок.

– Да, мам. Я буду ее добиваться.

Какого хрена я раздаю всем налево и направо это обещание? Что-то сомневаюсь, что Воронцовой понравится. Впрочем, она такой властью, как ее отец, не обладает. Потерпит.

– Обращайся за советом, если что, – мама расплывается в улыбке и бровями играет.

Сколько советников вокруг. Все норовят устроить чужую личную жизнь. В своей бы разобрались. Вряд ли разведенный человек может научить семейному счастью.

Сегодня они с отцом встретятся.

– А если папа на ужин явится? – говорю с осторожностью, глядя не в камеру, а на дорогу.

Там все спокойно, но я с утра еще не отошел. Собью опять чью-нибудь дочку. Мэра, например. Тогда даже папин авторитет меня не спасет.

– Пусть, – нарочито холодный тон всегда отличается от обычного равнодушного. Мама так и не научилась ничего к папе не чувствовать, кажется. Даже если твердит, что это давно не так. – Мы взрослые люди. У нас двое сыновей. Нам придется сталкиваться периодически. Потерплю пару часиков общество этого подонка.

Я усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно. Наоборот, обидно. И за то, что папа – подонок, и за то, что мама его так называет. И за то, что мы с братом слышали это с детства и принимали за норму. И за то, что у нас семья не семья. Каждый сам по себе. И только на мой день рождения они кое-как собираются. Одолжение мне делают. За это обиднее всего.

Вздохнув, я чувствую, как тяжесть немного отпускает грудь, но совсем чуть-чуть. Основной массив остается там. Давно все перегнило и закаменело. Кажется, теперь всю эту залежалую муть оттуда не выскрести. Так и будет давить и отравлять меня, пока не сдохну.

– Ты не обязана, если что. Никто из вас не обязан, – говорю я смиренно. Без претензий и саможалости.

Я каждый год раньше надеялся, что вот-вот, ну в этот раз, все точно станет, как надо, а оно каждый раз выходило через жопу. Все хуже и хуже. И это первый раз, когда я ничего уже не желаю. Просто по старой привычке зачем-то всех созвал. И все по привычке согласились.

– Диша, я не могу пропустить твой день рождения. Даже если мы с твоим отцом в разводе, мы все равно остаемся твоими родителями, – мамин голос не то чтобы ломается, но в паре мест утончается.

– Ладно. Тогда до вечера, – продолжать эту тему мне больно.

Я отключаю звонок и только тогда понимаю, что чуть не проехал наш корпус. Торможу резко. Сзади что-то грохается. Я паркуюсь неподалеку от входа и заглядываю назад. На полу валяется шопер Воронцовой и все его содержимое вокруг. Глаз цепляется за фотографии в раскрытом альбоме. Я поднимаю его.

Это обычный блокнот на спиральке, но к страницам приклеены полароидные карточки. А на фотках веселые лица: какая-то девчонка, какой-то парень, хохочут с микрофонами в руках. Перелистываю, а там – ректор, тоже смеется, только без микрофона, зато с огроменной пивной кружкой. Она ему по пояс. И на морщинистом от смеха лице ректора сияет гордость, как будто это пиво – заслуженный в тяжелом бою трофей.

Хм. Прикол. Это Воронцова так дневник свой ведет? Поизучаем.

Глава 2

Приходится тащить Милку в свою комнату. Она закрывает дверь и тут же ко мне подпрыгивает, хватая за плечи. Браслеты звенят, как церковные купола. Несмотря на свою полноту, Милка очень подвижная. Усаживает меня на кровать и сверлит глазами.

– Колись. Кто он? Кавалер твой? – шепчет заговорщически, оглядываясь на дверь.

Она всегда строит из себя шпионку, когда дело касается моей личной жизни. Хотя нас, во-первых, никто не подслушивает, во-вторых, у меня и так нет секретов, потому что нет личной жизни.

– Да никакой он не кавалер. Это все папины фантазии.

Мотая головой, я высвобождаюсь из ее хватки и иду к шкафу за домашней одеждой. Хочется переодеться в удобное и помазать больное бедро мазью, которую врач прописал. А то эта ноющая боль много сил из меня высасывает.

Пока делаю свои дела, рассказываю Милке все, как было. Только об аварии умалчиваю, иначе до папы быстро дойдет. Опять вру из серии «поскользнулся – потерял сознание – очнулся – гипс». Жалуюсь на папу, который, как всегда, не так все понял и выставил меня посмешищем перед Кировым. Сразу отнекиваюсь от всех чувств, в которых Милка меня заподозрит. Развалившись на кровати боком, она внимательно слушает, активно кивает, охает и ахает, а где-то хихикает.

– Сам мистер АСИ, значит, – тянет и подсаживается ко мне за туалетный столик.

Надо будет убрать пуфик в другое место, а то Милка его полюбила. Она кладет локоть на стол, подпирая свекольную щеку рукой. Полустертый лак поблескивает на коротких ногтях. Из-за постоянной домашней работы маникюр стирается в первый же день, но Милка все равно его делает. Чтобы оставаться женщиной, говорит.

Я молча наношу лосьон на ватный диск и протираю им лицо.

– Подфартило тебе. Фотку покажь, – она заглядывает в смартфон, который лежит рядом с косметичкой.

Приходится зайти в облачное хранилище академии, куда Римма Семеновна просила загружать фотографии со всех мероприятий, и искать там среди кучи папок нужную. Я листаю участников конкурса в поисках Кирова. Милка на каждого пускает слюнки.

– Какие у вас там парни, все как на подбор, – цокает она довольно, а в глазах искрится торжество. Даже не понимаю, чем она так гордится. Как будто сама этих молодцев на свет произвела.

– Так и есть. Это же участники конкурса «мистер АСИ». Самые сливки академии, – я закатываю глаза, параллельно кручу пучок на макушке, который тут же разваливается.

– А ты в Матвея этого, тюфяка, вкрашилась9.

– Да не вкрашилась я в него, – выцеживаю слова с обидой. Сколько ни пытаюсь ей доказать обратное, не доходит. Наверное, потому что у Милки чуйка на ложь.

– Ага, ревела тут все каникулы. Столько слез у Стены Плача за всю историю не наплакали!

– Не ревела! Просто… немного расстроилась, – скрещиваю руки, наверное, подсознательно защищаю и без того ранимое сердце. – Но это нормально, когда тебя предают.

– Ой, было бы из-за чего расстраиваться. Судьбу благодари, что она сбагрила его подруге. Пусть та дурында с ним и мучается, – Милка накрывает рот ладошкой.

Вот ей лишь бы похихикать, а я действительно разочаровалась в человеке. Впервые ведь в кого-то влюбилась. Между прочим, под ее напором. Она вечно всех мне в женихи записывает. И Матвея в начале тоже. Точно так же хихикала тут, в комнате, говорила, какой он симпотный, надо к нему приглядеться. И я пригляделась. Дура.

У Милки вообще, что ни особь мужского пола, то судьба. А сама-то – в тридцать и не замужем.

– Угу-угу, – Милка накрывает ладонью рот. Щеки уплотняются на скулах и розовеют. – Ну сравни этих и Матвея своего. Даже по фоткам видно, что грош ему цена.

– Да он и гроша не стоит. Я уже поняла, – прижимаю подбородок к груди и утыкаюсь в экран. Фотки свайпаю уже просто так, не разбирая, что на них. Лишь пролистав штук десять, понимаю, что как раз до Кирова дошла. – Вот он. Мистер АСИ.

И вручаю Милке смартфон грубо, будто она у меня его вымогала.

– Ауу! – на ее лице искренний восторг.

Еще бы. Киров и сам красавчик неписаный, и сфотографировала я его весьма удачно. Зря он жаловался. Редко такие кадры получаются. И встречаются тоже редко. Киров, правда, очень фотогеничен. Странно, что не модель и что ему это раньше в голову даже не приходило.

– Ох, Янчик, у тебя губа не дура, – обычно у Милки высокий голос, но сейчас она его искусственно занижает до томного. Звучит примерно как гадалка из «Бременских музыкантов». Всегда так говорит, когда кокетничает, и меня это раздражает.