Ирина Васильева – Замок из тумана (страница 2)
Он говорил и смотрел только на нее. Она подняла голову от книги. Слушала. Впервые за месяцы их косвенного знакомства она слушала
Когда он закончил, в кабинете висела тишина. Учительница литературы сняла очки.
— Это... экспрессивно, Холодов. Садись. Четыре. За смелость.
Он шел на свое место, чувствуя, как горят уши. Он прошел мимо ее парты. Почувствовал слабый аромат ее шампуня — какой-то яблочный, детский, неуместный в суровой атмосфере средней школы. Она посмотрела на него. Не равнодушно. Изучающе.
В тот вечер он дописал куплет про «быть рядом, а не с краю».
Пальцы снова забегали по экрану. Текст песни требовал развития. Боль нужно было упаковать в форму, иначе она разорвет его изнутри.
Он повторил припев вслух. Шепотом, почти беззвучно, одними губами. Голос сорвался на последнем слове, превратившись в сипение. «Не вдвоем». Горькое, как таблетка аспирина.
За окном окончательно стемнело. Заводские трубы перестали дымить, погрузившись в ночное дежурство, но оранжевое зарево от их подсветки стало еще ярче, залив комнату мертвенным марсианским цветом. В этом свете капюшон худи Толика отбрасывал глубокую черную тень на его лицо, оставляя видимыми только пальцы, судорожно сжимающие телефон, и поблескивающие белки глаз.
Он жил в этой комнате, но мысленно никогда не покидал той автобусной остановки. Он построил там замок. Огромный, воздушный, сотканный из пара его дыхания и отражений в лужах. В этом замке они жили вместе. У них не было денег, зато была огромная коллекция музыки. Они гуляли под дождем, не прячась, и смеялись, когда вода затекала за шиворот. В его замке из тумана не существовало военных переводов, отцовского ремня и запаха хлорки в школьном туалете. Была только любовь, от которой хочется гореть.
Равнодушные фразы. Последняя встреча перед ее отъездом случилась случайно, у хлебного ларька. Толик стоял в очереди за нарезным батоном. Она вышла из дверей магазина, столкнувшись с ним нос к носу. Пакет с хлебом выпал из рук Толика.
— Ой, прости, — сказала она, наклоняясь за пакетом одновременно с ним. Их руки столкнулись на пластиковом боку батона.
Кожа к коже. Ее ладонь была ледяной.
— Ничего, — просипел Толик, глядя куда-то в район ее ключиц.
Они выпрямились. Пауза затягивалась, становилась свинцовой.
— Ты ведь Толя, да? Из «Б»-класса? — спросила она.
Он кивнул. Язык отказывался работать.
— Мне нравится, как ты читаешь стихи, — сказала она. Сказала просто, буднично, как сообщают прогноз погоды. — У тебя очень... настоящий голос.
Это был шанс. Господь Бог, инопланетяне и администрация президента дали ему микрофон и сцену размером в три квадратных метра у ларька с надписью «Свежая выпечка». Нужно было просто сказать: «Давай встретимся завтра? Давай погуляем? Я люблю тебя, хотя мы знакомы два месяца?»
Но Толик привык быть человеком края. Люди края не берут то, что им дают. Им кажется, что это ошибка, недоразумение, что сейчас настоящая хозяйка вещи придет и заберет ее.
— Спасибо, — сказал он. — Тебе тоже... нормальные береты идут.
Сказал и тут же захотел провалиться сквозь асфальт, вернуться обратно в утробу матери и вообще не рождаться. Береты. Какой идиот. Она пришла в обычной шапке.
Она удивленно моргнула. А потом вежливо, профессионально-вежливо, как кассир в конце смены, улыбнулась. Той самой улыбкой, которая не касается глаз.
— Ну, я пойду. Родителям надо помочь.
— Ага, — кивнул Толик.
Она развернулась и пошла прочь. Быстро, не оглядываясь. Ее каблучки цокали по разбитому тротуару отрывисто и четко.
Вот они, те самые равнодушные фразы. Не злые, не жестокие. Именно равнодушные. Они убивают надежнее ножа, потому что нож оставляет рану, которую можно показать врачу. Равнодушие оставляет пустоту. Черную дыру в груди, которая всасывает в себя всю радость мира.
Толик ударил кулаком по подоконнику. Старая краска посыпалась на батарею. Боль физическая немного отрезвила боль душевную.
Он посмотрел на текст. Куплет почти готов, но ему не хватало финала. Нужен был образ, который свяжет его личное горе с чем-то глобальным. Небо. Небо всегда плачет вместо тех, кто сам не может выдавить слезу.
Он перешел к следующей заметке. Рабочий файл назывался «Бит_Дождь.wav». Толик подключил дешевые вакуумные наушники. Нажал плейс.
Комната заполнилась звуком. Глубокая, тягучая басовая линия легла на дно живота. Поверх нее сыпался высокочастотный хай-хэт, имитирующий шум ливня по оцинкованному подоконнику. И поверх всего — одинокое пианино. Мелодия была простой, минорной, сыгранной кем-то в замедленном темпе. Каждая клавиша утопала в реверберации, создавая ощущение огромного пустого зала.
Идеально.
Толик закрыл глаза, покачивая головой. Он больше не был Толиком Холодовым, неудачником с задней парты. Он был проводником. Антенной, принимающей сигнал скорби напрямую из космоса.
День без твоих глаз. Самое страшное утро в его жизни. Первое сентября. Он вошел в школу, ожидая увидеть ее силуэт в толпе. Глаз автоматически сканировал лица. Вот рыжая Ленка. Вот баскетболист Димка. Вот старшеклассницы смеются над чем-то.
Ее не было.
Он прошел на первый этаж. Посмотрел на расписание. Восьмой «Б». Список учеников. Палец скользил по фамилиям. Петров, Птицын, Романова...
Лисицына Алиса. Вычеркнуто. Красной ручкой. Жирно, так что бумага порвалась.
В этот момент погас свет. Во всей школе вырубило электричество. Кто-то вскрикнул, загрохотала упавшая швабра уборщицы. Толик стоял в темноте школьного холла, зажатый между чужими рюкзаками, и понимал, что тьма снаружи идеально соответствует тьме внутри. День пришел. Тот самый день. Без твоих глаз.
Телефон в руках завибрировал. Входящее уведомление. Экран резанул по глазам. Толик вздрогнул, возвращаясь в свою комнату, в сентябрь, в оранжевый свет завода.
Это было сообщение от физички. Группа класса в мессенджере. Напоминание про завтрашнюю лабораторную.
Толик смахнул уведомление. Открыл заметку с текстом. Курсор мигал в конце строки, требуя продолжения банкета боли.
Он должен был дописать этот трек. Должен был вытащить из себя всю эту гниль, весь туман разочарования и превратить его в звук. Потому что если он этого не сделает, замок рухнет прямо ему на голову, погребя под своими эфемерными сводами остатки его воли.
Он взял карандаш со стола — обычный грифель, которым делал пометки в учебнике геометрии. Сунул в рот, прикусил кончик. Старая детская привычка, помогающая думать.
Дерево отдавало горьким вкусом лака.
Что дальше? Припев уже есть. Он станет рефреном, молитвой этой осени. Куплеты рассказывают историю падения. Значит, нужен бридж. Часть песни, где меняется темп, где музыка становится прозрачной, давая слушателю выдохнуть перед финальным ударом.
Бридж — это мост. Мост между «тогда» и «никогда».
Толик отложил карандаш. Потянулся к окну и дернул шпингалет. Створка со скрипом поддалась, впуская в комнату сырой воздух улицы. Запах пыли и увядания. Ветер взлохматил волосы под капюшоном.
Он высунулся в форточку, глядя вверх. Небо было низким, тяжелым, прижатым к крышам многоэтажек. Ни единой звезды. Только грязно-серая пелена.
— Плачь, — прошептал он в темноту. — Плачь за меня. Я разучился.
Небеса ответили порывом ветра, бросившим в лицо горсть мелких капель. Где-то далеко, наверное, в центре города, уже начинался обещанный синоптиками ливень.
Толик вернулся к телефону. Сел ровнее, выпрямив спину впервые за три часа. Капюшон слегка съехал назад, открывая лоб. Лицо в свете экрана выглядело старше своих шестнадцати лет.
Он напечатал заголовок новой заметки: «Bridge_Leto_Zima».
Да. Даже когда она ушла, даже когда присылала равнодушные сообщения типа «как дела? норм», она оставалась единственным источником тепла. Мысль о ней грела лучше батареи центрального отопления, которая в их доме традиционно включали только после ноябрьских праздников.
Эта уверенность была иррациональной. Откуда он мог знать? Но он чувствовал это кожей. Чувствовал, что там, за сотни километров, где сейчас наверняка тепло и цветет что-то южное, она лежит в кровати и смотрит в потолок. И думает о дураке в капюшоне, который рассыпал батон у хлебного ларька.
Контраст. Лето и зима. Солнце и вечная мерзлота. Он прописывал себе приговор. Он знал, что без нее любое время года будет для него полярной ночью.
Текст был готов.