Ирина Васильева – Эпоха вечной ночи или Завещание старого графа (страница 2)
Элеонора продолжила, и голос ее стал глубже, приобретая бархатную, опасную хрипотцу:
— Это не просто пейзажная лирика, — прошептала она, глядя в одну точку поверх голов учениц. — Это описание физиологического процесса. Когда граф начинает «пить», природа вокруг замирает, а потом сходит с ума. Ветер — это его дыхание. Шепот листьев — это звук крови, бегущей по венам жертвы.
Она перевернула страницу. Класс замер. Казалось, если сейчас пролетит муха, ее жужжание оглушит всех.
— «Навеки», — эхом повторила Элеонора. — Какое страшное, какое бездонное слово. В устах обычной девушки оно звучит как обещание. В устах той, что стоит перед Мортиньяком, это мольба о прекращении. О забвении.
Её рука, держащая книгу, дрогнула. На мгновение, на долю секунды, лицо Элеоноры изменилось. Уголки ее губ дернулись вверх в подобии улыбки, но это была не человеческая улыбка. В ней было столько вековой, леденящей тоски и высокомерного голода, что Лизанька Сомова тихо, протяжно всхлипнула.
Элеонора моргнула. Наваждение схлынуло. Она просто стояла у кафедры, бледная учительница литературы, и смотрела на свои руки.
— Простите, — глухо сказала она. — Душно. Откройте форточку, кто-нибудь.
Пока девочки испуганно жались к окну, пытаясь справиться с тугой щеколдой, Элеонора взяла себя в руки. Она откашлялась и снова посмотрела на текст.
— Далее идет ответ графа. Записывайте. Это самая важная часть. Здесь раскрывается суть его дара.
— Сокровища, — горько усмехнулась Элеонора, — это не золото. Золото — это прах. Сокровища Мортиньяка — это украденные годы. В его подвалах, в хрустальных сосудах, хранится молодость.
Она продолжила, чеканя каждое слово, словно вбивая его в сознание учениц:
— «Вечность», — повторила Элеонора. — Он не лжет. Он действительно может это сделать. Он может остановить для нее время. Запечатать ее в одном мгновении, в одной ночи, где луна всегда ярка, а ветер поет о любви. Но вечность — это не полет. Вечность — это гниение в янтаре.
Она дошла до припева. И здесь ее голос изменился окончательно. Он перестал принадлежать классной комнате 1887 года. Он зазвучал из каменных коридоров, где пахнет сыростью и железом.
Элеонора закрыла глаза. Она видела этот замок. Она чувствовала холод его камней под босыми ногами.
Ее голос сорвался на выдохе. Она прижала ладонь к груди, прямо над левым карманом платья. Сердце билось так быстро и сильно, что, казалось, готово было проломить ребра.
— Кровь закипает в сердце, — прошептала она, не открывая глаз, продолжая балладу, но уже от себя, вплетая свои слова в древний ритм. — Это не метафора влюбленности. Это описание того, как чужая, холодная сущность входит в вены. Она выжигает человеческое тепло, чтобы освободить место для лунного света.
— Ложь, — выдохнула Элеонора. — Он не может помочь даже себе.
— Небеса не становятся шире. Они просто исчезают. Остается только свод склепа.
Она открыла глаза. На нее смотрели двадцать пар расширенных, полных ужаса и восторга зрачков. Лизанька Сомова сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край парты, и по ее щекам текли слезы — не от страха, а от какой-то непонятной, пронзительной красоты, которую она только что ощутила.
— «Какой у вас глубокий взгляд, как он влечет и манит», — продолжила Элеонора, и теперь она смотрела прямо на Лизаньку. — Это гипноз. Зов хищника. Жертва сама идет в пасть, потому что пасть обещает ей неземное блаженство.
— Это не любовь, девочки, — голос Элеоноры стал почти нормальным, учительским, но в нем звенел стылый металл. — Это истощение. Когда ваша собственная душа становится слишком тяжелой, вы ищете того, кто согласится забрать ее тяжесть. Даже если взамен он заберет и вас самих.
— Тайна Мортиньяков проста и ужасна, — Элеонора подошла к первой парте и положила сухую, горячую ладонь на плечо Лизаньки. Девочка вздрогнула, но не отстранилась. — Они не прокляты. Они просто… другие. Ошибка природы. Или, быть может, венец творения. Смотря с какой стороны баррикад вы стоите.
Элеонора убрала руку.
— На этом месте в народных песнях обычно ставят точку, — сказала она, бережно закрывая кожаный переплет. — Потому что дальше идет то, что не предназначено для ушей детей. Дальше идет цена.
Она обвела класс взглядом. Туман за окном, казалось, сгустился еще сильнее, превратив стекло в глухую, серую стену.
— Запишите домашнее задание, — голос Элеоноры снова стал ровным и усталым, как в начале урока. — Выучить текст баллады до слов «в вашей власти плоть и кровь». И написать сочинение. На тему: «Оправдано ли вечное существование ценой потери души?». Используйте в качестве аргументов не только балладу, но и «Фауста» Гете.
Девочки, выходя из оцепенения, заскрипели перьями.
Элеонора села за свой стол и обхватила голову руками. В ушах все еще звучал ритм баллады. «Утро станет сном…» Она чувствовала, как по спине бежит ледяной пот.
Урок закончился. Девочки, толкаясь и испуганно оглядываясь на учительницу, гурьбой вывалились в коридор. Элеонора слышала их затихающий смех и стук тяжелых гимназических ботинок по паркету.
Она осталась одна.
В классе пахло мелом и ее страхом.
Элеонора всталаи подошла к своему столу. Из старой кожаной сумки, лежавшей там, она достала конверт. Плотная, пожелтевшая бумага. Сургучная печать с оттиском, который она знала с детства — оскаленная голова ворона. Герб Мортиньяков.
Письмо пришло сегодня утром, с той же почтой, что и ведомости на жалованье. Оно не имело обратного адреса. Только ее имя, выведенное каллиграфическим, летящим почерком, от которого по позвоночнику прошла знакомая судорога.
Руки дрожали так сильно, что она едва не порвала бумагу, вскрывая конверт костяным ножом для разрезания страниц.
Внутри был один лист. Ни приветствия, ни подписи. Только три фразы, написанные тем же почерком:
«Время пришло, Элеонора.
Пыль на нашем гербе стала слишком густой.
Приезжай в замок. Луна нынче ярка, как никогда».
Элеонора перечитала это трижды. Затем медленно, методично она разорвала письмо на мелкие клочки. Она подошла к печи-голландке, открыла чугунную дверцу, где тлели красные угли, и бросила бумагу в огонь.
Она смотрела, как пламя пожирает слова.
«Пыль на гербе».
Она знала, что это значит. Знала с того самого дня, как ей исполнилось двадцать два — возраст, в котором умерла ее мать, так и не постарев. Знала, потому что по ночам, когда город Н. засыпал под своим серым одеялом, она слышала, как за сотни верст от гимназии, на вершине холма, с тоскливым звоном бьется о гранитные стены что-то огромное, запертое в клетке.
Вход, который запечатал Игнатий Мортиньяк, давал трещину.
И граф Владислав, вечный пленник собственного бессмертия, звал ее. Звал ту, в чьих жилах текла та же проклятая кровь. Звал, чтобы она пришла и сделала выбор.
Стать «госпожой».
Или стать окончательной смертью для того, кто не может умереть.
Элеонора закрыла дверцу печи. Угли за толстым чугуном вспыхнули чуть ярче, на мгновение осветив ее лицо. В этом красном отблеске ее глаза цвета грозового неба казались двумя осколками черного льда.
Она взяла со стола классный журнал, поправила камею у горла и, расправив плечи, вышла из кабинета.
Впереди был долгий день, полный фонетики, синтаксиса и запаха карболки. А потом будет ночь. И дорога, ведущая сквозь туман, к замку, где у ворот собака грустно завывает, предвкушая возвращение Хозяина.