Ирина Васильева – Эпоха вечной ночи или Завещание старого графа (страница 1)
Эпоха вечной ночи или Завещание старого графа.
Часть I. Зов.
Глава 1. Пыль на гербе.
Осень 1887 года в городе Н. выдалась на редкость удушливой. Сентябрь, который обычно приносил с собой прозрачную, звенящую свежесть и запах палой листвы, в этот раз лишь сгущал серую вату туманов, цеплявшихся за булыжные мостовые и кресты Петропавловского собора. Ветер, налетавший с торфяных болот, не бодрил, а нес с собой запах тления и сырой земли. В такие дни время в городе Н. казалось густым, как патока. Оно медленно, с неохотой сползало по циферблатам башенных часов, оседая пылью на бархатных портьерах и полированной мебели.
Именно в такой день, двадцать третьего сентября, Элеонора Вельская вошла в классную комнату женской гимназии.
Ей было двадцать два года, и она казалась в этих стенах существом из иного, более тонкого и хрупкого мира. Высокая, болезненно худая, с кожей цвета старого пергамента, она двигалась с той врожденной, летящей грацией, которая обычно свойственна людям, не замечающим собственной материальности. Её густые темно-русые волосы были скручены в строгий, лишенный украшений узел на затылке, но несколько упрямых прядей уже выбились из плена шпилек и теперь влажно прилипали к вискам — в гимназии топили так жарко, словно пытались выжечь из стен саму сырость болот.
На Элеоноре было платье из плотного лилового сукна — практичное, закрытое под самое горло, с узкими рукавами. Единственное, что выдавало в ней не просто уездную учительницу, а человека с прошлым, — это фамильная камея из оникса, приколотая у ворота. Черты её лица были резки и неправильны: слишком прямой, почти мужской нос, высокие скулы и огромные, обведенные легкой синевой глаза цвета грозового неба. Когда она смотрела на класс, ученицам казалось, что их учительница видит не их, а что-то за их спинами, в клубах тумана за высокими окнами.
Классная комната пропахла мелом, карболкой и дешевым воском. Двадцать пар одинаковых, аккуратно заплетенных косичек синхронно повернулись в ее сторону. Элеонора положила на кафедру стопку тетрадей, но не села. Она подошла к окну.
За толстым, слегка волнистым стеклом клубился туман. Он пожирал чугунную ограду гимназии, превращая ее в частокол зубов неведомого зверя. Где-то там, за пеленой, лежала старая часть города с его купеческими лабазами, и дальше, за рекой, темнел хвойный лес, упирающийся в подножие далеких, едва угадываемых холмов. Там, на самом высоком из них, стоял замок Мортиньяков.
— Мадемуазель Вельская, а правда, что граф Владислав Мортиньяк до сих пор по ночам скачет по болотам на черном коне без головы? — пискнула с первой парты Лизанька Сомова, самая впечатлительная девочка в классе. — Мне кухарка говорила, он ищет голову, которую ему отрубили пугачевцы!
По классу прошелестел смешок. Девочки зашептались, толкая друг друга локтями.
Элеонора не обернулась от окна. Она смотрела на туман, и ее тонкие пальцы медленно сжимались и разжимались на подоконнике.
— Пугачевцы, Лиза, не доезжали до наших широт, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила она. — А граф Владислав умер триста лет назад. История, в которой фигурирует лошадь без головы, относится к фольклору английских низин. У нас же свои легенды. И они куда страшнее выдуманных призрачных всадников.
Она вернулась к кафедре. Девочки мгновенно стихли, уловив перемену в ее настроении. Шутливый тон исчез, сменившись той звенящей, почти пугающей серьезностью, за которую гимназистки ее одновременно обожали и побаивались.
Элеонора открыла журнал, но читать список не стала.
— Сегодня, — начала она, обводя класс тяжелым взглядом, — мы закончим изучение од Ломоносова и перейдем к народной балладе. К той самой, которую ваши матери поют тихими вечерами, когда думают, что вы уже спите. Баллада о Проклятом Графе. О «Завещании старого Мортиньяка».
Она взяла в руки мел. Её движение было резким, почти нервным. На черной доске, рядом с аккуратной схемой «Теории трех штилей», появился неровный, рваный заголовок.
— Запишите тему, — скомандовала Элеонора. — И слушайте внимательно. Не потому, что я задам это наизусть. А потому, что эта баллада — единственный уцелевший ключ к пониманию того, почему наш город до сих пор не смыло болотной жижей.
Она отошла от доски и прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди.
— Род Мортиньяков, — её голос зазвучал ниже, приобретая бархатные, гипнотические нотки, — не всегда владел этими землями. До них здесь были пустоши, принадлежавшие государевой казне. Первый из них, Игнатий Мортиньяк, появился в наших краях в одна тысяча пятьсот восемьдесят пятом году. Он не был ни князем, ни боярином. Он был опричником Ивана Грозного. Человеком, который умел делать две вещи: молиться и убивать так, чтобы об этом не узнали палачи Посольского приказа.
Элеонора сделала паузу, давая словам впитаться в спертый воздух класса.
— Игнатий привез с собой сундуки. В них не было ни соболей, ни золота. Там были книги на латыни, астролябии и высохшие, мумифицированные части человеческих тел. Говорят, он бежал от гнева царя, который внезапно охладел к своим верным псам, но те, кто читал скрытые страницы летописей, знают: Игнатий бежал от того, что нашел в подвалах Кремля. Он нашел там вход. Вход во Тьму. И эта Тьма шла за ним по пятам.
Лизанька Сомова перестала дышать. Остальные девочки сидели, подавшись вперед, забыв про свои надушенные платочки и вышивание.
— Игнатий купил эти земли за бесценок. Земли, которые местные называли «Плачущими», потому что по ночам из торфяников поднимался ядовитый газ, и людям мерещились голоса. Он привез сюда каменщиков из Италии. Не для того, чтобы строить усадьбу. Для того, чтобы строить тюрьму. Замок Мортиньяков — это не крепость для защиты от врагов. Это саркофаг. Огромный, гранитный саркофаг, запечатанный над тем самым входом, который Игнатий нашел в Москве.
Мел в руке Элеоноры тихо хрустнул, осыпавшись белой крошкой на пол. Она этого не заметила.
— Игнатий замуровал вход, но Тьма уже пустила корни в его крови. Род Мортиньяков не старел. Мужчины этого рода умирали на поле брани или от шальной пули разбойников, не доживая и до тридцати. Но те, кто умирал в своей постели в замке, выглядели так же, как в день своего восемнадцатилетия. Их хоронили в закрытых гробах. Священники отказывались отпевать их, шепча о сделке с дьяволом.
Элеонора оттолкнулась от стены и медленно пошла между рядами парт. Девочки инстинктивно вжимали головы в плечи, когда ее тень падала на их тетради.
— Самым известным из них был Владислав. Тот самый, о котором поет баллада. Он жил в конце семнадцатого века. Красавец с глазами цвета замерзшего озера и улыбкой, от которой умирали женщины. Он не просто пил вино на пирах. Он пил жизнь.
Она остановилась у окна, спиной к классу.
— В восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон шел на Москву, Владислав Мортиньяк не ушел в ополчение. Он спустился в свои подвалы. И когда французские фуражиры, польстившись на слухи о золоте Мортиньяков, ворвались в замок, они нашли его в главном зале. Он сидел в кресле и пил вино. А у его ног лежали тела двенадцати мародеров. Они не были зарублены или застрелены. Они были высушены. Выжаты, как винные ягоды. Их кожа висела на костях пергаментом, а глаза были выкачены от ужаса и пустоты.
Элеонора резко повернулась. Ее лицо в полумраке класса казалось мертвенно-бледным.
— Французы бежали. А Владислав остался. И с тех пор он не старел. Совсем. Годы текли мимо него, как вода мимо камня. Империи рушились, на престолах менялись цари, а граф Владислав все так же выходил на балкон своего замка по ночам, чтобы смотреть на луну.
Она вернулась к кафедре и взяла в руки потрепанный, в кожаном переплете сборник «Песен и сказаний уезда Н.». Книга пахла пылью, сухими травами и чем-то неуловимо металлическим.
— Баллада, которую мы разберем, была сложена его крепостными. Они боялись его до судорог, до потери разума, но любили. Потому что граф, в отличие от других помещиков, никогда не бил их на конюшне. Ему не нужно было их тело. Ему нужна была их радость. Их страх. Их жизненная сила. Он питался эмоциями, как другие питаются хлебом.
Элеонора открыла книгу. Ее длинные пальцы с побелевшими от напряжения костяшками пробежали по строчкам.
— Записывайте, — тихо сказала она. — Это самое начало. То, что предшествует известной вам версии.
Она начала читать. Но это не было сухим академическим чтением. Она словно пела, и ее голос, казалось, заполнил собой всю комнату, вытесняя запах карболки запахом болотного вереска и старого гранита.
Элеонора сделала вдох, переводя взгляд на Лизаньку Сомову. Девочка сидела с полуоткрытым ртом.
— Обратите внимание на собаку, — прервала саму себя Элеонора. — Цербер. Черный мастиф, который жил в замке сто лет. Он не выл от тоски. Он выл, чуя, что Хозяин вышел на охоту. А «прекрасная дама»… В летописях ее имя не сохранилось. Известно лишь, что она была дочерью купца, приехавшего в город по торговым делам. Она исчезла на следующее утро после того бала, на котором граф впервые пригласил ее на танец.