Ирина Васильева – Башня для Елены (страница 2)
— Ты создаешь идеальную коробку. Я предлагаю наполнить эту коробку вещами с памятью.
В кабинете повисла тишина. Было слышно только гудение вентиляции за фальшстеной да далекий гул города внизу. Илья смотрел на неё молча несколько долгих секунд. Никто никогда не говорил с ним так прямо о его работе. Никто не видел главного изъяна его творений так ясно.
Ариадна первой нарушила молчание:
— Что скажешь? Я сумасшедшая?
Илья медленно снял очки в тонкой титановой оправе (привычка думать) и потер переносицу.
— Ты... нарушаешь протокол встречи с первого шага через порог моего кабинета.
Она усмехнулась:
— Я заметила твой протокол еще когда ты предложил мне сесть именно туда
Илья невольно улыбнулся уголком губ. Это была первая искренняя эмоция за сегодняшний день.
— И ты совершенно не боишься меня?
Она фыркнула:
— А чего тебя бояться? Ты выглядишь как человек, который забыл пароль от своего сейфа с эмоциями лет десять назад.
Это было дерзко до неприличия. И это было правдой настолько точной, что Илья почувствовал себя уязвленным и одновременно странно свободным от необходимости держать эту вечную маску ледяного профессионализма.
Он встал из-за стола — медленно, чтобы не спугнуть этот странный момент откровения — и подошел к ней почти вплотную. Теперь их разделяло всего полшага пространства кабинета стоимостью несколько тысяч долларов за квадратный метр.
Ариадна не отступила ни на дюйм. Она продолжала смотреть ему прямо в глаза своим дерзким шоколадным взглядом снизу вверх (она была значительно ниже его).
Внезапно Илья понял одну простую вещь: эта женщина была полной противоположностью всему тому миру стерильного стекла и бетона, который он построил вокруг себя за эти годы. Она была хаосом там, где царил порядок; жизнью там, где была пустота; теплом там, где был холод стали; цветом там, где была монохромная серость бетона; историей там, где было лишь абстрактное будущее его проектов.
Он протянул руку и осторожно заправил ей за ухо выбившуюся медную прядь волос. Этот жест был настолько интимным для деловой встречи двух едва знакомых людей, что воздух между ними буквально загустел от напряжения.
Ариадна замерла от его прикосновения. Её дыхание чуть сбилось.
— Ты... ты меня пугаешь своей правильностью больше, чем я тебя своим хаосом? — тихо спросила она почти шепотом.
Илья смотрел на её губы — полные, чуть приоткрытые от волнения. Он чувствовал запах её духов — тот самый сандал с цитрусом — смешанный с чем-то еще более настоящим: запахом дождя от её пальто и теплом её кожи.
Он наклонился ниже так медленно, словно давал ей время отстраниться или сказать «нет». Но она стояла неподвижно, лишь прикрыла глаза в ожидании того же самого импульса притяжения, который сейчас сжигал его изнутри дотла.
Их губы встретились легко-легко вначале — осторожное касание-прощупывание границ дозволенного между двумя мирами: миром строгих линий Ильи Громова и миром живой материи Ариадны Воронцовой. Но за этой робостью скрывалась такая мощная волна нежности и страсти одновременно (как столкновение двух тектонических плит), что у Ильи закружилась голова так сильно, как никогда не кружилась от вида с двадцать третьего этажа.
Поцелуй углубился сам собой естественно и неизбежно. Его рука легла ей на затылок, зарываясь пальцами в мягкие волосы у основания шеи (они были теплее любого кашемира), а другая рука скользнула по её спине к талии (под свитером ощущался изгиб позвоночника). Она обхватила его за шею одной рукой (ногти чуть царапнули кожу), а другой сжала лацкан его пиджака так сильно, словно боялась упасть без опоры во внезапно разверзшуюся под ногами пропасть реальности этого момента.
Это был поцелуй-откровение для них обоих. Для него это было первое прикосновение к чему-то настоящему за долгие годы работы над мертвыми формами зданий-манекенов. Для неё это было прикосновение к чему-то надежному и твердому посреди её вечного творческого шторма (как причал для корабля). Они целовались посреди его идеального кабинета как два человека, которые только что осознали простую истину: каркас без наполнения мертв точно так же, как наполнение без каркаса бессмысленно шатко.
Когда они наконец разомкнули губы (не потому что хотели этого), они долго смотрели друг другу в глаза (расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров), пытаясь отдышаться (грудь Ильи тяжело вздымалась). В шоколадных глазах Ариадны плясали те самые искорки смеха вперемешку с чем-то новым — глубоким женским триумфом от того факта, что ей удалось пробить эту ледяную стену невозмутимости самого известного архитектора Москвы одним своим появлением на пороге кабинета со споткнувшимися папками чертежей наперевес.
Илья провел большим пальцем по её нижней губе (она была чуть припухшей).
— Кажется... мы только что нарушили еще один протокол встречи... — хрипло произнес он.
Ариадна улыбнулась той самой обезоруживающей улыбкой:
— Кажется... нам придется нарушить еще очень много протоколов... если мы хотим сделать этот проект действительно живым...
Она высвободилась из его объятий (неохотно) и сделала шаг назад к своему креслу (или тому месту рядом), пытаясь вернуть себе деловой вид (что было практически невозможно после такого поцелуя).
Илья остался стоять у стола (опираясь на него рукой), пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли (и вернуть контроль над собственным телом). Его мир только что перевернулся вверх дном одним-единственным визитом рыжеволосой женщины со взглядом цвета эспрессо (и способностью спотыкаться о пороги).
Он смотрел на неё сейчас совсем другими глазами: не как заказчик смотрит на подрядчика (пусть даже творческого), а как мужчина смотрит на женщину (которая только что показала ему разницу между пустым зданием и настоящим домом).
И впервые за очень долгое время он почувствовал внутри себя не гулкую пустоту бетонной коробки под названием «жизнь», а странное тепло предвкушения чего-то совершенно нового (и пугающе настоящего).
Глава 1.1. Наследие Громова.
Дата: 23 октября, вторник.
Время: 08:47 утра.
Место действия: Пентхаус-офис архитектурного бюро «Геометрия», 23 этаж башни «Империя Тауэр».
В панорамном окне, занимавшем всю западную стену кабинета Ильи Громова, отражался он сам — безупречно скроенный силуэт в темно-сером кашемировом костюме. Отражение было идеальным, лишенным искажений, словно Илья стоял не перед стеклом, а перед поверхностью ледяного озера. За его спиной простирался город, расчерченный на квадраты и линии, видимый с высоты птичьего полета. Город казался макетом из детского конструктора: крошечные машины ползли по серым лентам проспектов, а люди были просто движущимися точками без лиц и судеб.
Илья смотрел на эту картину уже семнадцать минут. Он пришел в офис ровно в восемь утра, повесил пальто в шкаф, сел за стол из карельской березы и открыл ноутбук. С тех пор экран компьютера так и остался черным, а курсор в текстовом документе мигал на пустой странице, ожидая ввода, который никогда не последует.
Его мозг, обычно работающий как швейцарские часы — точно, методично, без сбоев, — сейчас был пуст. Это была не усталость после сложного проекта. Это была апатия. Тот самый экзистенциальный вакуум, о котором писал Франкл, но переведенный на язык архитектуры. Он построил идеальный каркас. Идеальную коробку из стекла и бетона под названием «успешная жизнь». Но коробка была пуста. В ней гулял ветер.
На столе завибрировал телефон. Экран вспыхнул именем «Елена Викторовна». Илья поморщился. Его секретарь обладала сверхъестественным чутьем на его настроение. Она знала, что если он не отвечает на внутренние письма дольше десяти минут, значит, что-то пошло не так.
— Да, Елена Викторовна, — сухо бросил он в трубку, не отрывая взгляда от окна.
— Илья Сергеевич, к вам посетитель. Без записи. Говорит, это срочно. Я пыталась перенести встречу, но он... очень настойчив.
— Кто это? У меня плотное расписание. Весь день расписан по минутам.
— Некто Михаил Савельев. Представился историком архитектуры.
Имя ничего ему не сказало. Очередной сумасшедший энтузиаст, ищущий спонсора для реставрации какой-нибудь никому не нужной церквушки в Тмутаракани?
— Запишите его на следующий четверг. На двенадцать тридцать.
— Я сказала то же самое. Но он утверждает, что вопрос касается лично вас. И вашей семьи.
Слово «семья» сработало как щелчок переключателя. Илья медленно повернулся от окна. Его отражение в стекле теперь смотрело прямо на него — холодный, оценивающий взгляд человека, привыкшего контролировать всё вокруг. Контроль над информацией о своей семье был абсолютным. После смерти отца он сжег все старые фотоальбомы, стер архивы писем и создал новую биографию, где его дед был скромным инженером-строителем, погибшим при невыясненных обстоятельствах, а не знаменитым архитектором-модернистом, пропавшим в жерновах революции.
— Пригласите его через пять минут, — сказал Илья и положил трубку.
Он встал, прошелся по кабинету. Шесть шагов до книжного шкафа, шесть обратно. Автоматически поправил идеально ровную стопку документов на приставном столике. Поправил галстук. Этот ритуал приведения пространства в порядок всегда помогал ему сосредоточиться. Но сегодня он не работал. Внутри росло глухое раздражение, смешанное с острым любопытством. Как этот человек узнал? И что именно он знает?