Ирина Валерина – Вован Симорон (страница 3)

— Ладно, — обронил Валентин. — Вкусненькое так вкусненькое.

И поехал в банк.

Там всё прошло как по маслу. Бумаги уже подготовили, он подписал, с каждым росчерком всё шире расправляя плечи. Клерк нервно дёргал лакированным ботиночком, листы договоров услужливо перелистывал, но глазами с Валентином старался не пересекаться. Сообщать про одобрение Вована так и не пришлось, мелкие бесы Маммоны уже были в курсе. От этого становилось одновременно безбашенно и жутко. Контракт-то, выходит, работал. Пруха покатила.

Из банка он сразу поехал в налоговую. Шестой этаж, шестьдесят шестой кабинет, символичнее некуда. Вован сказал, спросить Иштар Энлильевну (имечко — язык сломаешь!). Валентин Петрович предполагал увидеть серомышевую тётку из тех, что за пятьдесят лет безупречной службы уже укоренились в родной стул и знают налоговый кодекс лучше, чем имена собственных внуков.

Но его ждал очередной сюрприз.

Когда Валентин Петрович постучал в дверь искомого кабинета, до него донеслось бархатистое и грудное: «Войдите». Налоговичка сидела за столом, уткнувшись в монитор, и поначалу он увидел только породистый профиль и густые чёрные волосы, собранные на затылке в тяжёлый узел. Потом она встала из-за стола, и Валентин ненадолго выпал из реальности.

Его взору предстала эффектная фигуристая брюнетка, одетая в костюмчик сугубо деловой, по бизнес-этикету, но подогнанный по фигуре со столь издевательской точностью, что все стратегически значимые места подчёркивались убийственно безупречно и максимально выгодно. «Гурия, чисто гурия...» — проскочила по нейронным цепям искра в обескровленном мозге Валентина Петровича, и на этом мыслительные процессы встали на паузу. Гурия взмахнула опахалами очевидно не приклеенных, а самых что ни есть собственных ресниц, и её восточные очи прожгли Валентина до самых тёмных доньев. Завершив сканирование, знойная женщина изобразила бровями доброжелательный интерес.

Валентин Петрович, всю жизнь отличавшийся завидной стойкостью к дамским чарам, не без труда остановил короткое, но крайне своевольное путешествие своих глаз по фигуре налоговички.

— Валентин Петрович, полагаю? — спросила она чуть хрипловатым голосом, тонко оттонированном иронией. — А я вас жду. Проходите, присаживайтесь.

— Вы... меня ждали? — он запнулся. — Откуда...

— Да уж предупредили, — загадочно улыбнулась налоговая дама неземной красоты. — У вас там задолженность, пени, штрафы. Суета всяческая, словом, не стоит внимания. Я всё посмотрела. База уже обнулилась, не беспокойтесь. Можете проверить в личном кабинете. А бумаги я сейчас подготовлю.

Она обошла стол и не спеша направилась к шкафу с папками. Валентин Петрович с удовольствием проводил её взглядом. Да и кто бы не посмотрел, интересно знать? Даже походка у неё была особенная — плавная, завораживающая... Тут она оглянулась и насмешливо улыбнулась, словно ничего другого от него и не ожидала.

«Петрович, — мысленно взял он себя за шкирку, — у тебя жена, дочь, внучка и полный комплект проблем. Соберись».

Собрался. Даже сумел сфокусировать взгляд на переносице Иштар Энлильевны, когда та вернулась с бумагами.

— Вот, — она положила перед ним папку. — Подпишите здесь и здесь, — остро отточенный коготок ткнул в нужные графы, — и можете забыть про эту задолженность как про страшный сон.

Он подписал. Иштар мельком глянула на его левую руку, где поблёскивал перстень с чернением, и едва заметно улыбнулась. Валентин Петрович готов был поклясться, что в её глазах на секунду мелькнула багровая искра. Но Иштар уже опустила ресницы, и наваждение прошло.

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь.

— На здоровье. Вованчику привет. И леденцами не злоупотребляйте, от них зубная эмаль разрушается.

Он открыл было рот, чтобы спросить, откуда она знает про леденцы, но молча закрыл обратно, вспомнив её взгляд-сканер. С такой дамой не забалуешь. К тому же... Вованчику привет. Ну-ну...

Не успел он дойти до машины, как позвонила распираемая счастьем бухгалтерша и протараторила, что «там какая-то ошибка в базах, всё обнулилось, пени убрали, долг списали, я сама ничего не поняла». Следом пришла эсэмэска от вчерашнего Жоры-мажора: «Погорячился, отец. Обойдёмся без суда. Страховая посчитала, короче, ты мне должен три копейки. Забей. Бывай». Ну, и до кучи из ГАИ отзвонились (сами, сами набрали, когда такое бывало!) и предложили приехать за правами.

Валентин Петрович сидел в припаркованной машине с совершенно деревянным от восторга и ужаса лицом. Добрая там магия или недобрая, но оно работало. Реально работало.

Он подумал-подумал — и поехал домой.

В лифте начал насвистывать очередной скороспелый шлягер, подхваченный на утреннем шоу «Поехали!». Три притопа, два прихлопа и слов пучок за пятачок. Такие вечно липнут хуже жвачки к штанам. Оборвал свист, уставился на своё отражение в зеркальной стене лифта. Оказалось, выглядел вполне бодрячком: плечи развёрнуты, морщины на лбу разгладились. Даже пузяк втянулся. Он помолодел лет на пять за одно утро.

Едва Валентин зашёл в квартиру, из гостиной донеслось: «Тумц-тумц-тумц — ку-ку, тумц-тумц-тумц — ку-ку», после чего полилось залихватское: «Кто-о-о не спрятался — я не виноват!».

Валентин Петрович застыл безымянной женой Лота. Рука с ключом зависла в воздухе. Мелодия играла и играла — задорно, мультяшно, с писком, смешным подхрюкиванием, шорохом, как из сломанной музыкальной шкатулки.

Не разуваясь, он зашёл в гостиную. Звонил игрушечный телефон.

Раскладушка лежала на журнальном столике. Валентин Петрович был точно уверен, что вчера она валялась на полу в коридоре, и он её не поднимал. Экран светился холодным розоватым светом, не имеющим ничего общего с наклейкой Минни-Маус. На нарисованном дисплее бежали строки: Входящий вызов. Абонент: Вован.

Мелодия оборвалась.

Валентин подошёл к столику, взял трубку. Пластик был тёплым, словно телефон вправду ловил ускользающую сеть и перегревался. Валентин Петрович раскрыл раскладушку.

— Алло, — произнёс он мёртвым голосом.

— Привет, Петрович, — энергично проговорил Вован. — Ну чё как? Кредит, налоги, жорка-мажорка — все вопросы сняты?

— Сняты, — сказал Валентин глухо. — Спасибо.

— Не спасибогай мне тут, я в спасении не нуждаюсь. Услуга за услугу. Ты мою просьбу помнишь?

Валентин Петрович нащупал в кармане пачку леденцов.

— Леденцы. И колечко.

— От молодечик какой, всё-то он помнит! Я сейчас хочу. Давай, Петрович, не жмись. Сначала вкусненькое, а потом колечко покажешь.

Валентин поднёс телефон ближе к лицу, покрутил.

— Как я тебе… леденец-то передам? В трубку положить?

— Просто разверни и положи на кнопки. Я сам возьму, что мне надо.

Валентин Петрович достал один леденец, положил его на клавиатуру раскладушки — прямо на цифры 2, 5, 8 — и закрыл крышку. Леденец исчез с хрустом. Чавкнуло.

— М-м-м, — протянул Вован. — Смородинка. Уважаю. Теперь колечко давай.

Валентин Петрович стянул перстень с пальца. Кольцо показалось ему тяжелее, чем помнилось. Поскрёб ногтем гравировку «В. П.» Почистить бы перстень давно надо было, по-хорошему...

— Потом почистишь. Показывай, — нетерпеливо проговорил Вован. — На свет выйди и в трубку им посвети.

— Как это — в трубку посветить?

— Да ёж твою медь, просто поднеси к динамику! Мне свет важен. Ну, сам понимаешь — темно тут.

«Темно тут». У Валентина Петровича по спине пробежал колючий холодок. Где — тут? Он перешёл к окну и осторожно поднёс перстень к динамику телефона. Серебро блеснуло.

— Ближе, — возбуждённо сказал Вован. — Ещё ближе.

Чувствуя себя бандерлогом, Валентин прижал перстень к пластмассовой решётке динамика, и в тот же момент серебро почернело. Валентин Петрович отдёрнул руку. Перстень был ледяным.

— Хоро-ошее колечко, — мечтательно протянул Вован. — Семейное. Жена подарила, да? Замечательная у тебя жена, Петрович. И дочь чудесная. А внучка вообще чудушко тёплое. Как там её… Дашенька?

Валентин Петрович окаменел изнутри. Свою личную жизнь он даже в офисе никогда не обсуждал. К тому же сейчас вообще не говорил Вовану, что у него есть внучка.

— Откуда? — спотыкаясь о слова, начал говорить, но был прерван.

— Ля, ну ты квадратный, конечно, — издевательски произнёс Вован. — Колечко же. Для чего и говорю, что свет важен. Через колечко всё видно, что любишь, что сердце греет. Дашунчик у тебя молодчинка. Сладенькая такая, весёле-е-енькая. Ты ей телефончик новый играть подари, кстати. Он ей понравится.

— Нет, — отрезал Валентин Петрович, и голос сорвался. — Только не это.

— Ну, нет так нет, — легко согласился Вован. — Я ж не настаиваю. Просто к слову предложил. Ладно, Петрович, на сегодня баста. Работай, живи, радуйся. Леденцы носи при себе и перстень не снимай. Я тёплые вещи люблю, сердечные. Завтра ещё поболтаем.

Экран погас. Телефон снова стал дурацкой игрушкой.

Валентин Петрович стоял посреди гостиной, сжимая перстень в кулаке. Во второй руке теплилась ядовито-розовым вованова звонилка. Ему хотелось разбить игрушку молотком, сжечь на газовой горелке, но он знал уже обострившимся животным чутьём, что выбрасывать нельзя. Контракт. «Не делаешь — ну, не взыщи, сам понимаешь». Он не понимал, но и проверять не хотел.

Валентин положил раскладушку обратно на столик. В зеркале напротив отразилось его бледное взмокшее лицо с расширенными зрачками.