Ирина Успенская – Зови меня Смерть (страница 13)
Об этой маленькой подробности Мастер умолчал. Про законы гильдии рассказал, про ритуал посвящения и опасность призвания Хисса без ритуала и договора рассказал. А о том, что подмастерья, едва ступив за пределы храма, проваливаются на тропы тени и начинают резать друг друга — нет. Немудрено. Он же воспитал из белобрысого верного пса сыну. Стриж за «брата» глотку перегрызет, скорее сам утопится, чем навредит Шороху. Любит, шисов дысс, ближнего своего, как повелела Светлая. И Шорох пса своего в обиду не даст, прикроет и уж точно не станет резать, если только Мастер не прикажет прямо. И то вывернется, сам же Мастер учил не выполнять приказы тупо, а прежде подумать о благе гильдии и воле Хисса.
Сам же и истолковал Канон Полуночи во благо Хисса и гильдии, читай, Мастера Ткача. Закон не запрещает учить подмастерьев работать в паре, вот он и учил. Только Шороха и Стрижа. Остальные подмастерья не умеют в бою думать ни о ком, кроме себя. Ткачу не нужно никого защищать: пришел, убил, исчез. Напарник ему — лишь помеха, на тропы тени ходят по одному.
Проклятье. Надо было убить белобрысого, как угодно убить, и плевать, что ткач, убивший другого ткача, отвечает перед Темным Братом. Хисс не казнит своих слуг попусту. Хиссу нужны ткачи, умеющие постоять за себя и исполнить его волю, а не барашки на заклание.
Волчок покосился на шагающего рядом Угря. Молчит, словно и не было того дневника. Но — был. Перед игрой был. Потому что ни Волчок, ни Угорь не обязаны умирать на испытаниях ради того, чтобы сын Мастера получил свои ножницы. Не зря Хисс дал ткачам закон, запрещающий жениться и иметь детей. Службы Темному достойны самые лучшие, а не чьи-то там сынки.
Прогулка завершилась около ипподрома, в «Хромой Кобыле». Рябой трактирщик протирал кружки засаленным фартуком.
— Вам чего? — буркнул он, едва Волчок и Угорь подошли к стойке.
Оглядев рябую рожу с глазами навыкате, Волчок пожал плечами. В «Хромой кобыле» можно делать незаконные ставки, продавать краденое, покупать дурь и нанимать дешевых головорезов, но нельзя ничего есть. Буркало — прирожденный отравитель, от его стряпни даже крысы дохнут.
Угорь выразительно глянул трактирщику за спину и велел:
— Кардалонского и гоблиновой травки.
Буркало расплылся в подобострастной ухмылке и проводил гостей в заднюю комнату. Маленькая и душная, она выглядела куда приличнее общего зала: застеленные коврами низкие ирсидские диванчики, чистый столик, на нем блюда с фруктами и сластями. Через минуту трактирщик принес пучочек сизой травы, жаровню с угольками, трубку и бренди.
Набив длинную трубку и прижав угольком, Волчок с опаской сделал первую затяжку. Вспомнилась соседка, «знахарка-травница», и докеры с мутными глазами и слюнявыми губами, неверными руками отсчитывающие медные динги. Мать тоже курила травку, когда приходилось совсем худо.
Волчок сморгнул мерзкую картину. Чтобы стать полудурком, надо курить годами. А он не такой осел! Всего пару затяжек, чтобы прошла боль.
После первой он почувствовал себя много лучше. После второй — почти нормально. Собирался затянуться в третий раз, но, взглянув на Угря, отложил трубку. Тот кивнул и отставил бокал — почти полный.
— Рассказывай.
Волчок согласно склонил голову и, прикрыв глаза, мысленно вернулся на рынок, за минуту до того, как Стриж исчез.
Угорь слушал не перебивая. Только когда Волчок закончил, велел вернуться еще раньше и припомнить все подробности, вплоть до количества улетевших у газетчика листков. К концу допроса Волчок чувствовал себя оливкой после маслодавильни: так дотошно его не выспрашивал даже наставник. Но от предложенной трубки отказался — пусть в голове снова муть и отбивают полдень десятки Кукольных Часов, бывало и хуже, переживем.
Тем временем Угорь завел разговор о традициях. Мол, гильдия Ткачей существует полтысячи лет, с самой Мертвой войны, и держится только на законе. Если б не Канон Полуночи, воины Хисса давно бы выродились в шайку ворья и мошенников.
Волчок пил горячий травяной настой и поддакивал. Осторожно поддакивал, со своим мнением не лез — мало ли зачем Угорь затеял беседу. Может, дневник — приманка и сейчас наставник их слушает, вон тень в углу слишком уж темная…
А может, и не наставник. Может, Седой Барсук. Не сам же Угорь нашел записи.
Про дневник Угорь молчал. Зато всячески намекал, что подмастерьям стоит держаться вместе, внимательно читать толкования к Канону Полуночи и не развешивать уши. Видимо, для большей убедительности он пустился в откровения. Историю о том, как семья Угря погибла от рук темного шера Бастерхази, а сам он по чистой случайности не сгорел вместе с домом, Волчок пропустил мимо ушей. Он давно знал, что Угорь ненавидит придворного мага и служит Хиссу лишь ради возможности отомстить. Да и страшных историй о темных магах ходит множество еще со времен Ману Проклятого, кому они интересны!
— Кстати, прихвати с собой гоблинову травку и вечером натрись, — резко сменил тему Угорь и замолк.
Волчок вопросительно поднял бровь.
— Это не суеверие. От гоблиновой травки крысы теряют направление, дуреют и не хотят жрать. Не ты один ночевал в канализации. — Угорь дернул щекой, обозначая усмешку. — Все, иди. Наставник заждался.
Сунув в карман остывшую трубку, Волчок поднялся и молча пошел прочь. Лишь краем глаза ухватил темный угол: снова померещились очертания плотного мужчины с короткой белой косицей, носом уточкой и смазанными чертами. Все же Седой Барсук, слава Хиссу. Быть может, пока щуки дерутся, ершу удастся ускользнуть.
Узнав все, что хотел, Бенедетто бие Морелле, урожденный шер Эспада, выпроводил Волчка:
— Все, иди. Наставник заждался.
С тщательно скрываемой завистью он наблюдал, как тень в углу комнаты сгущается, темнеет и приобретает очертания человека среднего роста, крепкого мужчины с короткой белой косицей, одетого просто, но добротно. Нос уточкой, округлое лицо — обычное, безобидное и незапоминающееся.
— Годится. Поговори с Волчком через неделю. Осторожно. — Седой Барсук был сегодня на редкость разговорчив.
— Как скажете, мастер. — Угорь поклонился, сложив руки у груди.
Он завороженно смотрел в глаза Руке Брата, только вышедшему из Тени: ледяная чернота манила, обещала неуязвимость и скрытность, быстроту и смертоносность. Силу и власть. А еще обещала месть — тому, кто топтал жизни и крал души, не задумываясь и не сожалея. Обещала дорожку к его порогу и дальше, к сердцу. Если, конечно, у темных шеров есть сердце.
Никогда бы Угорь не связался с гильдией Ткачей, если б сам был истинным шером, хоть светлым, хоть темным. Как в древние времена, когда каждый шер владел стихиями. Отец его, потомок ирсидских беженцев, был шером лишь по званию, но не по дару. А материнскую третью категорию унаследовала только старшая сестра. Толку-то от нее? Чуть больше удачи и здоровья, немножко предвидения… и не помогло это предвидение ни матери, ни сестре.
Угрю было безразлично, сколько драгоценных традиций нарушил наставник и что по этому поводу думают еще пять Мастеров. И больное самолюбие Седого Барсука, мечтающего взвалить на себя обузу управления ордой ворья и мошенников, Угря не трогало.
Будь его воля, он бы собственноручно прирезал и Мастера Ткача, и всех убийц, начиная с Седого и заканчивая крысятами, и всех цеховиков от контрабандистов до карманников. Воздух Суарда определенно стал бы чище без гильдии Ткачей. А если ядовитые гады перекусают себя сами — тем лучше. Только бы помогли добраться до шера Бастерхази и утащить с собой в Ургаш. Туда, куда шер Бастерхази отправил всю семью Эспада, потому что шер Эспада посмел косо на него глянуть. Повезло выжить одному лишь Угрю — тогда семилетнему, полному наивного благородства мальчишке. И когда Мастер Ткач подобрал его, избитого нищими оборванцами и умирающего в канаве, ему все еще казалось, что выжить — это везение.
Сейчас же он точно знал — это было не везение, а судьба. Он получит свои ножницы, чтобы обрезать жизнь шера Бастерхази. А потом… что будет потом — неважно. Но Угорь совершенно точно не станет таким же, как Седой Барсук или Мастер Ткач. Уж лучше он уйдет служить в храм Хисса, Безликим. Говорят, Безликим дарован покой.
Но сначала — месть. То, ради чего Бенедетто шер Эспада отказался от собственного имени и стал Угрем. Просто Угрем. Скользкой ядовитой тварью, вором и убийцей без чести и совести.
— На тренировках не вздумай трогать Стрижа, — расщедрился Седой Барсук на советы. — И Волчку скажи, пусть остынет, не спешит к Хиссу. Он свой шанс упустил.
Тихий голос мастера теней проникал в сознание, подчиняя и пресекая на корню все возможные возражения, совсем как полгода назад…
…когда Угорь возвращался к наставнику с добытым из дома графа Сильво свитком и был остановлен мягким приказом:
— Малыш, иди-ка сюда.
Он обернулся, готовый убить наглеца. Но не обнаружил на площади никого, кроме каменного мантикора, изливающего в бассейн струю воды из пасти.
— Хм. Не туда смотришь.
Угорь снова крутанулся на месте — никого. И ни звука, кроме шелеста ветвей и журчания фонтана. Только чуть заметное сгущение темноты у ближнего платана, словно лунный свет обтекает нечто…
— Мастер?
— Плохо вас Мастер учит. Никуда не годится.