Ирина Успенская – Сумрачный дар (страница 24)

Полчаса медитации и упражнений по методу Тхемши (да, и от темных бывает польза!) помогли Дайму прийти в себя, выровнять эмоции и избавиться от выворачивающей наизнанку боли. Он даже смог написать Шуалейде вполне пристойное любовное письмо… ладно, писал он вполне искренне, она же менталистка, вранье почувствует на раз. Потому и не подписался, только поставил оттиск собственного кольца с кугуаром. И торжественно поклялся сам себе, что спасет несчастного неразумного брата, а с ним и обожаемого папочку от страшной ошибки и ужасного кошмара в лице Аномалии. Он же верен императору? Верен! Всегда, во всем, и никаких собственных интересов. Все — только во благо империи и Элиаса Брайнона лично.

Пойманную прямо в саду птицу он зачаровал на совесть, вплетя в нее тончайшим намеком манок на императорскую кровь. Не приворот, упаси Светлая! Всего лишь обещание тепла, понимания и доверия. И восхищение. Свое собственное, неподдельное восхищение Аномалией. А что драгоценнейший братец Люкрес обоссался бы, увидев прошлым вечером столь желанную невесту — не проблемы Дайма. Совершенно не его. Ему сказано делать все возможное и невозможное, вот он и делает. И еще добавит. Столько, сколько потребуется.

…А вечером, в таверне неподалеку от Суарда, они с Бастерхази напились. Темный ни о чем не спрашивал, не подначивал — ничего. Просто молча принес в комнату Дайма четыре бутылки крепчайшего гномьего самогона на можжевеловой ягоде, три поставил на стол. С четвертой сам уселся на дальний от Дайма конец кровати, единственное место в комнате, где вообще можно было присесть.

Жареная рыба на закуску уже стыла на столе, Дайм к ужину так и не притронулся. Тошнило. Весь этот шисов день. И было противно от самого себя. Обманывать Аномалию… Светлая, ей всего пятнадцать! Девочка всю жизнь проторчала в богами забытой крепости, собственного отца видела от силы три раза, никогда и никому не была нужна — и рискнула собой, отбила перевал у зургов. И вот ей достойная награда — стать оружием в руках шисова интригана Люкреса. Оружием, племенной кобылой и…

Нет, Дайм даже думать не хотел о том, что будет, когда она все поймет. Не с ним самим будет. Он-то наверняка выберется даже из-под гнева Аномалии, а у Люкреса и всех, кто окажется рядом, вряд ли шансов уцелеть больше, чем было у зургов. Возможно, не только у Люкреса, но и у всей Метрополии. Там, конечно же, Конвент — но успеет ли Конвент, вот в чем вопрос.

— У тебя такое лицо, словно ты собрался на Мертвого с одной рогаткой, — тихо, словно в никуда, сказал Бастерхази.

— Рогатка — страшная сила, — пожал плечами Дайм, отхлебнул самогона и заставил себя улыбнуться, чтобы не показывать Бастерхази, до чего ж ему погано.

Рогатка. Когда-то у него была. В детстве. Когда он понятия не имел, что это такое — быть бастардом императора. Когда у него были любящие родители, младшие братья и мечта выучиться в Магадемии, стать великим магистром и совершить подвиг.

М-да. Желай осторожнее, как любит говорить учитель. Мечта-то сбылась — и учеба в Магадемии, у самого Светлейшего Парьена, и служба в легендарной Магбезопасности, и до шиса лысого подвигов во славу империи.

— Тебе никогда не хотелось все бросить и смотаться на край света, Дюбрайн? — так же, в никуда, продолжил Бастерхази. — Просто почувствовать себя свободным. От всего этого. Светлые, темные, интересы империи, судьбы мира… Ты не представляешь, как меня это все достало. Идти туда, куда тебя тянут за ниточки. Делать то, что нужно кукловодам. И ждать, бесконечно ждать, когда же им надоест в тебя играть, о тебе забудут и позволят просто жить.

— Никогда им не надоест, — едва слышно отозвался Дайм и отхлебнул еще самогона: его оставалось на донышке.

— Никогда, — согласился Бастерхази. — А мне надоело. Выпендриваться, бодаться с тобой, делать вид, что все это мне зачем-то нужно… Боги, какая чушь!..

— А что же тебе нужно на самом деле, Бастерхази?

— То же, что и тебе, Дюбрайн. Свобода. — Темный улыбнулся одной стороной рта. Выглядело это жутко, словно трещина в ритуальной маске зуржьего шамана. — Всего лишь свобода.

— Еще один Ману, — хмыкнул Дайм, щелчком пальцев зажигая свет, то есть рассыпая по комнате светящиеся шарики. — Свобода, равенство и братство, а, Бастерхази?

Почему-то светлячки получились не шариками, как обычно, а глазами. Моргающими, безумными разноцветными и разнокалиберными глазами, которые порхали по всей комнате. Жуть.

— К Мертвому равенство и братство, Дюбрайн. — Бастерхази отмахнулся от самого наглого глаза, решившего рассмотреть его поближе. — Я хочу свободу лично для себя, а все прочие могут и дальше развлекаться… А, к Мертвому! Надо выпить еще!

— Надо, — согласился Дайм. — За свободу лично для себя, Бастерхази. За шисом драную недостижимую мечту!

— А… недостижимую… — Бастерхази отрывисто засмеялся, сжимая горлышко бутылки, словно в уличной драке. — Светлые… вы, светлые, полные идиоты. Вы — свободны, вас после смерти не ждет Бездна.

— Зачем ей ждать? — Дайму вдруг стало весело. Глупый Бастерхази, куда ему понимать, что Бездна — она уже тут, что только сегодня утром Дайм выбрался из нее. Ненадолго. Она ждет, терпеливо ждет единственной ошибки, единственного неверного шага. — У каждого она своя, Бастерхази. За Бездну!

Он потянулся с почти пустой бутылкой вперед, навстречу такой же бутылке в руке Бастерхази — и тут светящиеся глаза вокруг него закружились, Дайм потерял равновесие…

Шисов темный поймал его, и почему-то его черные, полные пламени глаза оказались совсем близко, а его руки на плечах Дайма — горячими, крепкими, почти как гномий самогон.

— Ты видел Бездну, ты знаешь, — совершенно непонятно чему улыбнулся Бастерхази и прижался лбом ко лбу Дайма. — Ты тоже не хочешь туда, мой светлый шер.

— Вербовать меня — дурная идея, Бастерхази, — непослушными губами ответил Дайм.

Слишком близко. Слишком! Нельзя так, он же темный… враг… да пошел он…

Но вместо того, чтобы оттолкнуть Бастерхази, Дайм положил руки ему на плечи. Горячие, словно весь он, темный шер, был из огня. Манящего, ласкового, ручного огня…

Двуединые, какой же бред лезет в голову, кто-то слишком много пил!..

— Сам дурак, — в голосе Бастерхази прорезались рокочущие нотки, словно ревущее пламя. — Ты вообще представляешь, что могут светлый и темный вместе? Да этот Мертвым драный Конвент…

Не Конвент, отчетливо понял Дайм. Темнейший Паук лично. Незабвенный учитель, оставивший на теле Бастерхази несколько десятков шрамов и дюжину плохо сросшихся переломов. Тростью. В основном — тростью. Пару раз Дайм даже видел, как именно Паук это делает, тот не стеснялся лупить учеников прилюдно.

— Драный Конвент, говоришь.

— К шисовым дыссам драный Конвент. Ты… мы с тобой вместе… Они не сунутся в Валанту… ты будешь отличным королем, я — твоим придворным, Мертвый дери, магом… Шуалейда — королевой. Нашей королевой, Дамиен.

— А как же свобода, равенство и… — Дайм хотел с насмешкой, а вышло с тоской.

— В Бездну братство, — прорычал Бастерхази. — Трое, Дамиен, нас может быть трое.

Дайм дрогнул от того, как шисов темный произнес его имя. С какой страстью. Так просто поверить, правда же? Темный мозгокрут, не зря Парьен предлагал амулет… или зря? Трое — свет, тьма и сумрак… шис… это даже не Конвент-радуга, это… даже у Ману в школе Одноглазой Рыбы не было сумрачного шера…

— Ты с ума сошел, Бастерхази. — Дайм попытался его все же оттолкнуть, но руки сами вцепились в его плечи, не желая отрываться.

— Ты давно мечтаешь показать шисовы хвосты своим братцам… — горячечно шептал Бастерхази. — Ну же, светлый, подумай головой! Головой подумай… хочешь, забирай Ристану себе… ну?

— Что ну, кретин ты темный? Хочешь ритуал Ману? Веришь, что эта дрянь сработает как надо, а не разнесет здесь все, как в Ирсиде? Еще одни Багряные Пески, твою мать!

— К Мертвому ритуалы, Пески и Конвент! Всех к Мертвому! Нам хватит силы без всяких ритуалов, ты же видел, ты же сам видел…

О да. Еще как видел. И чувствовал. Пил дармовую силу, прекрасную и первозданную, как в день, когда родились Драконы. И отдать ее, эту силу — темному шеру? Тому, кто полсотни лет проучился у Темнейшего Паука? Сумасшедшему маньяку? Хотя почему отдать-то, взять самому, снять к шисовым дыссам печать…

Острая, словно раскаленный прут, боль прошила его насквозь, до искр из глаз, до стона через закушенную губу. Нельзя было думать о печати, какой же он дурак, злые боги, какой же!..

Додумать эту ценную мысль Дайм не успел. Его закушенной губы коснулись горячие пальцы, вытягивая его боль.

Без ошеломляющей боли в голове вдруг стало легко и пусто — ровно настолько пусто, что единственный вопрос «почему бы и нет?» словно повис под куполом черепа, написанный горящими буквами… Боги, какой же бред…

— Дайм… — выдохнул Бастерхази, внезапно — мягко, почти нежно.

К шисам. Он просто не будет ни о чем думать. Вообще. Ни ритуалов, ни печатей, ни-чего! Достаточно просто ощущать чужие руки на своих плечах, биение чужого сердца и послушную, ласковую тьму. И почему-то безумно захотелось тоже назвать темного по имени:

— Роне.

Странно, непривычно. Правильно. Словно на самом деле они — братья, а не враги. Словно нет ничего естественнее, чем вот так сидеть, прислонившись головой к плечу темного шера.