Ирина Успенская – Сумрачный дар (страница 20)
— Если держать ее в клетке, она умрет. Ты не хочешь, чтобы твой ветер умер?
— Нет…
— Отпусти. Пусть летит.
Голоса темного и светлого путались, смешивались и текли их черты — и дождь плакал о дальних странах и несбыточных мечтах. Шу разжала пальцы, иволга встряхнулась и взлетела под потолок, принялась кружить.
— Не плачь, маленькая.
Кто-то, светлый или темный, неважно, потянул ее к себе, заставил уткнуться в плечо и погладил по волосам. И вдруг Шу поняла, что если сейчас, сию секунду, она не вырвется, не улетит вместе с иволгой, то останется здесь навсегда. Без крыльев. Без свободы. Одна.
В панике она рванулась прочь, вслед за птицей — к зеленой луне, к облакам!..
— Останься со мной, — догнал ее голос светлого шера. — Прошу.
Помотав головой, Шу обернулась, хотела сказать… Что сказать, она забыла: бирюзовая глубина манила, затягивала в себя, и тело делалось тяжелым, плавилось под этим взглядом, казалось, сейчас она утонет…
— Ты не будешь одна, — пропели морские волны. — Никогда.
— Хватит!
Резкий голос Роне Бастерхази встряхнул ее, его же руки дернули вниз, уронили — Шу еле успела вцепиться в его обнаженные плечи, чтобы не рухнуть на пол. Ширхаб, как неприлично!
— Не дергайся, девочка, — велел Роне и огладил ее по спине: под его рукой одежда таяла, от кожи шел жар и разливался по всему телу. — Ветер, птички, глупости. Тебе нужно что-то более существенное…
Пальцы темного сжали ее бедра, Шу вскрикнула от неожиданности — а может быть, от удовольствия?
Показалось, где-то далеко прозвучало:
«Отпусти ее, хиссово отродье!»
И так же далеко послышался ответ:
«Трус!» — и смех.
Ее вскрик поймали мужские губы — не Люкреса Брайнона, светлый пахнет иначе… Проклятье, я уже различаю их на вкус?
— Ты же выбрала обоих, — сказал или подумал Роне Бастерхази.
Одновременно с его словами ее накрыла тяжелая волна чужих эмоций: смутная, запретная, вкусная до того, что Шу задохнулась… но вынырнула, схватившись за почти потерявшее смысл слово:
— Нельзя!
— Во сне можно, все можно. — В голосе Роне звучала насмешка, а под ней голод, такой же, как ее, темный голод. Этот голод затягивал, лишал остатков разума и требовал: — Бери все что хочешь!
О да, она хотела. Все. Обоих. Сейчас. И к ширхабу все «не должно»!
— Люкрес! — позвала она; вздрогнула, когда светлый коснулся губами ее затылка и обнял, приник всем телом; свет и тьма, молнии, полет — все это было ее, здесь, сейчас!.. — Еще!
— Тебе хорошо, — прикусив ее губу, выдохнул темный.
— Да…
— Ты спишь, — напомнил светлый, прижимая ее к себе: его ладонь протиснулась между ней и телом темного магистра, скользнула ей между ног, и по всему телу пробежала волна острого, на грани боли, наслаждения.
— Да, сплю, — выдохнула она прямо в губы темному, прижимаясь к светлому спиной еще теснее, еще ближе.
Она готова была согласиться с чем угодно, лишь бы и дальше пить это… эти…
— Это все сон. Забудешь, как проснешься, — хрипло и прерывисто велел Люкрес.
— Забудешь! — Роне заглянул ей в глаза, а потом снова поцеловал — так жарко, властно и сладко… и притиснулся всем телом… у нее закружилась голова, она попыталась вдохнуть воздуха, ставшего вдруг густым и терпким, будто старое кардалонское.
— Да! — едва вдохнув, шепнула она, снова глядя в темные, бездонные глаза…
Две красные луны подмигнули ей в ответ, и она полетела куда-то вверх или вниз, или куда-то еще, она не знала — она просто спала, уронив голову на стол в деревенской таверне.
Глава 14
Когда закончится гроза
…достичь равновесия и свободы от предопределенности. Ритуал Единения — высшее проявление любви между детьми Двуединых,
показывающий Двуединым, что дети выросли, стали разумными и достойны самостоятельно определять свое будущее…
— Чтоб тебя зурги сожрали, Бастерхази, — выдохнул Дайм, едва Аномалия между ними исчезла.
Почти исчезла. Девочка… хотя какая она девочка, с такими-то желаниями! Девушка уснула, но снились-то ей по-прежнему они. Оба.
— Подавятся, — невыносимо довольным тоном отозвался Бастерхази, прижался плотнее, кожа к коже… и подсек Дайма под колени, одновременно толкая на пол.
Рефлексы сработали раньше, чем Дайм успел сообразить, что происходит. Так что меньше чем через половину мгновения Бастерхази валялся на полу, а сверху — Дайм, прижимая его всем весом и держа за горло (осторожно, чтобы не придушить).
Эмоциональную тираду, выданную Бастерхази, Дайм пропустил мимо ушей. А то он не знает, что он — шисом драный ублюдок и прочая, прочая. Он бы сказал больше: он еще и лопоухий идиот, недооценивший Аномалию. Катастрофически недооценивший. А еще он слишком близко к Бастерхази, и ему это нравится. Так нравится, что…
— …отпусти меня, Мертвый тебя через колено…
Видимо, от шока Бастерхази забыл о ментальных щитах, а может быть, просто не смог восстановить после Аномалии. От него фонило возбуждением пополам с болью, и он весь — не столько телом, сколько даром — тянулся к Дайму, трогал его огненно-черными протуберанцами. От сумасшедшего контраста ледяной бездны и огня, сплетающихся с его собственными потоками воздуха и света, кружилась голова и хотелось… нет, требовалось! Ласкать темного в ответ, проникнуть в него, взять все это себе, сейчас же, немедленно!
— Лукавишь, Бастерхази, — хмыкнул Дайм, погладил напряженное горло, склонился еще ниже, почти касаясь губами его губ. — Ты хочешь совсем не этого.
Темный на мгновение заткнулся и замер, явно собираясь усыпить бдительность Дайма и взять реванш. Но не успел. Мгновения Дайму вполне хватило, чтобы скользнуть рукой в волосы Бастерхази и сжать, одновременно потянувшись к нему не столько телом, сколько даром — наплевав на остатки щитов, касаясь старых переломов, залечивая, вытягивая остатки темных проклятий, убирая боль.
Дайм ожидал в ответ чего угодно, но только не низкого голодного стона и легших ему на плечи ладоней.
— Шисов ты сын, — выдохнул Дайм.
На миг ему показалось — сейчас Бастерхази сдастся…
Но через мгновение уже он сам валялся на полу, прижатый чужим телом. И самое ужасное, ему совершенно не хотелось ни сопротивляться, ни пытаться опять подмять Бастерхази под себя. Но если сейчас Дайм поддастся, потом… а что потом? Хиссов сын будет припоминать ему проигрыш следующие лет триста?..
Надо, шис дери, надо драться…
Не выходит.
Бастерхази тоже замер над ним. Они оба замерли, глядя друг другу в глаза. Пат. Никто из них не сдастся. Никто не позволит другому победить. Если только убить. Проклятье.
— Пари за мной, — мягко и тяжело потребовал Бастерхази, придавливая Дайма всей мощью темного дара.
Дайм чуть не задохнулся — от восхищения. Злые боги, да какая к шисам лысым вторая категория! Тут полноценная первая! Как он раньше не видел? Вот же сукин сын, как прятался!
— Шисов дысс тебе, — почти нежно отозвался Дайм, пропуская сквозь себя пылающую тьму: сумасшедше прекрасное ощущение!
В глазах Бастерхази мелькнуло удивление, но тут же сменилось злостью и восторгом — Дайм тоже раскрылся, позволяя ему ощутить всю свою силу, мягко толкнул, поднажал…
И ничего не вышло! Они опять оказались равны. Но, шис, дети, до чего хорош Бастерхази как есть! Настоящий темный шер, без вечных масок — то туповатой дубины, ученика Тхемши, то равнодушной темной скотины, страха и ужаса добрых подданных империи. Нет, на самом деле он — живой, яркий, весь он порыв и страсть. И его дар, его суть — великолепная, завораживающая тьма, бьющаяся в такт его сердцу, тянущаяся к Дайму, обволакивающая, обещающая полет, наслаждение и единство…
«Красиво…» — чей-то шепот нарушил равновесие сплетенных в смертельном объятии потоков света и тьмы.
Чьи-то руки коснулись Дайма — его губ, груди, рук, бедер.
Чье-то дыхание пощекотало его ухо.
«Еще, хочу еще! Не останавливайтесь!» — потребовал кто-то…
И за стенами таверны загрохотал гром, в прорехах крыши засверкали синие молнии.
— Ты тоже ее слышишь? — спросил Бастерхази, склоняясь к Дайму: в его глазах сверкали синие всполохи, в его голосе рокотал гром.