Ирина Успенская – Ее высочество Аномалия (страница 58)

…связанный заклинаниями лич отчаянно завыл и тоже рассыпался пеплом, последовав за шерой Лью в Светлые Сады…

…Люкрес закричал почти так же страшно, как лич — но никто не понял, что кричит именно он, ведь кронпринц не может в самом деле любить свою нетитулованную фаворитку…

…Роне Бастерхази накинул на толпу полог спокойствия, отчего высокородные гости тут же притихли, а те, у кого были недостаточно сильные ментальные амулеты, прилегли тут же на полу отдохнуть…

…капитан Герашан тремя меткими выстрелами-заклинаниями сбил три Ока Рахмана, записывающие все происходящее для Конвента, Магбезопасности и потомков…

…лейтенант Диен подошел к Люкресу, положил ему руку на плечо — и Люкрес замолк, его глаза на мгновение сделались бессмысленными, а блестящая аура потускнела и сжалась до своего естественного размера…

…король Тодор, так и не покинувший своего трона, белыми губами шептал молитву Светлой Райне и держался за сердце…

…рядом с королевским троном молился готовый защищать своего сюзерена от любой беды герцог Альгредо — молился, потому что он снова не мог сделать ничего больше…

…стихийный смерч в башне Заката улыбнулся и, дотянувшись призрачной рукой до головы Шуалейды, погладил ее по волосам и шепнул: «Все будет хорошо, моя девочка…»

…Каетано Суардис, Закариас Альбарра и Мануэль Наба бросились на помощь Шуалейде, но темное ментальное воздействие пятого уровня накрыло их тоже, и они растерянно остановились, не добравшись до нее всего полудюжины шагов…

…не обращая внимания ни на Люкреса, ни на ментальные воздействия, ни на мертвую королеву Зефриду, Дайм Дюбрайн коснулся губами лба Шуалейды — и его боль разбудила ее, вернула с половины пути в Светлые Сады… его боль или его любовь, какая разница?..

— Не уходи, моя Гроза, — попросил он.

И она вернулась. Открыла глаза. С его помощью поднялась на ноги. Благодарно улыбнулась — чтобы тут же обернуться к его брату.

— Шуалейда? — в холодном голосе кронпринца Люкреса она услышала все: и что ее игра раскрыта, и что приговор Дайму Дюбрайну вынесен. Тот же приговор, что и Роне Бастерхази. — Что все это значит?

— Боюсь, я не смогу ответить на вопрос вашего высочества, — твердо встретила его ледяной взгляд Шу.

— Боюсь, вам придется ответить, — выплюнул кронпринц и перевел сверкающий безумием взгляд своего брата-бастарда. — Дюбрайн, ты… Хиссов ты сын… Лейтенант, взять изменника!

— Нет, вы… вы не можете, мой светлый принц! Полковник Дюбрайн не виноват… — прошептала Шуалейда непослушными губами.

Все происходящее казалось ей кошмарным сном. Особенно то, что она четко понимала: Дайм виноват. Именно он убил Саламандру, то есть он с Бастерхази вместе. Слишком вовремя и эффектно он появился с телом на руках, и слишком явно Бастерхази держался на виду.

Но кронпринц ее не слышал. Он кипел ненавистью и болью, он жаждал отомстить всем, кто не уберег его Саламандру, по чьей вине ему сейчас так плохо, так ужасно плохо…

— Не смотри на него, — шепнул ей на ухо Дайм и потянул назад, подальше от своего августейшего брата. — Он не в себе.

Шу тоже была не в себе. Голова кружилась, перед глазами мелькали цветные пятна, а магический резерв был пуст до донышка. И ни боль Дайма Дюбрайна, ни его любовь не могли его восстановить. Словно магия, едва рождаясь, тут же куда-то утекала.

— Кого именно ваше высочество имеет в виду под изменником? — равнодушно осведомился лейтенант лейб-гвардии, не торопясь исполнять приказ, но вставая между кронпринцем и полковником Дюбрайном.

— Да как ты смеешь, деревяшка бесчувственная! Ты, ты… Ты должен был уберечь ее! Это ты должен был поймать упыря! — Голос кронпринца все повышался, и под конец он кричал на весь бальный зал. — Вы все тут изменники! Все!

— Не вмешивайся, — тихо велел Дюбрайн, еще дальше отталкивая Шуалейду от кронпринца, и сам шагнул к нему, не обращая внимания на его бешеные крики.

— Это все из-за тебя! Почему тебя нет, когда ты нужен мне?! Хиссов ублюдок! — С последним воплем кронпринц выхватил шпагу и ударил брата.

Попытался ударить.

Полковник Дюбрайн отвел клинок ладонью, затянутой в черную перчатку, и обнял кронпринца — тесно, не давая ему возможности пошевелиться. А лейтенант Диен аккуратно вынул шпагу из руки кронпринца и вернул ее в ножны. И встал рядом, ясно показывая, что никого не подпустит. Впрочем, никто и не стремился подойти — насколько видела Шуалейда сквозь стаю мельтешащих перед глазами черных мушек, гости в основном спали либо бессмысленно бродили по залу, словно сомнамбулы.

— Я здесь, брат мой. Никто больше не посмеет… — успокаивающе шептал полковник Дюбрайн.

Кронпринц дернулся, когда Дайм погладил его по спине, но тут же успокоился, расслабился. И Шу ясно увидела, как тускнеет аура Дайма — и наполняется светом аура его брата, словно… словно тот пьет чужой дар. Как упырь. Разве Дайм не видит? Зачем он это допускает, он же сейчас сам останется пустым… беспомощным… Она должна помочь ему, прекратить это…

— Не вмешивайся, — раздался над ухом тихий, полный отзвуков гудящего пламени голос Бастерхази, и его руки легли Шу на плечи. — Дюбрайн знает, что делает. А тебе стоит вернуться к отцу и брату. Идем.

Бастерхази подтолкнул ее в спину и одновременно поставил щит, какой-то странный, незнакомый. Что это за щит, Шу поняла буквально через несколько шагов, когда сосущая пустота внутри нее наконец-то начала заполняться, а мир вокруг — снова обретать краски, вкус и запах.

Правда, вместе с красками начали возвращаться и совсем другие ощущения. Шу невольно вздрогнула, наконец-то почувствовав прикосновение. Горячее, нужное — через ладони Бастерхази в нее вливалась сила. Но еще больше в этом прикосновении было опасности. Иррациональной, удушающей, давящей опасности, словно ее касался не ласковый и заботливый любовник, а омерзительное, вечно голодное порождение Бездны. И острый взблеск его злости, стоило ему ощутить ее новую реакцию, лишь испугал ее еще больше.

— Что за зуржьего дерьма наговорила тебе Саламандра? — тихо, стараясь не выплеснуть бурлящую в нем ненависть к уже мертвой интриганке, спросил Бастерхази.

И коротко выругался. Потому что Шуалейда тут же вспомнила — и что Саламандра ей рассказала, а главное, что ей показала. В отвратительных подробностях. Шу сама не думала, что так хорошо все это запомнила. Она же старалась пропускать мимо ушей! Но ничего, ровным счетом ничего не могла с собой поделать. Картины насилия и убийств не просто стояли перед глазами — они затягивали, вползали ей под кожу, требовали рассмотреть и прочувствовать вновь и вновь каждую отвратительную подробность.

Мерзость, злые боги, какая же мерзость!

— Не трогай меня. Пожалуйста, — с трудом справившись с потребностью завизжать и отпрыгнуть от темного шера в ужасе, попросила Шу. Остаться спокойной и не отдергиваться от его касания ей не удалось, и она как можно мягче попыталась вывернуться из его объятий. — Я… не хочу об этом. Не сейчас.

— Поговорим об этом позже.

— Нет! Не хочу…

— Позже, ваше высочество. — Бастерхази отстранился, и Шу вздохнула с облегчением. И плевать, что поток живительной энергии прервался. Лучше она останется пустой, только не дотрагиваться, только не ощущать этой склизкой ядовитой гадости, разъедающей ее кожу и ее душу. — Вам нужно отвлечься. Попросите Герашана, он поможет вам слить эту дрянь.

— Эту ложь? — в последней отчаянной надежде спросила Шу, подняв глаза на Бастерхази: по-прежнему красивого, по-прежнему манящего, но страшного до тошноты. — Пожалуйста, скажи мне, что она солгала! Ты же не убивал семью Эспада?.. Ты не убивал детей?..

Перед глазами вспыхнуло зарево пожара, по ушам ударил отчаянный, полный муки детский крик, внутренности скрутило от запаха паленой плоти.

Сжав губы, Бастерхази покачал головой:

— Поговорим об этом позже. — И тут же позвал: — Капитан Герашан! Помогите ее высочеству.

Шу обернулась к Энрике, бросилась ему на шею и зажмурилась, позволяя другу гладить себя по волосам и успокаиваясь.

— Что с тобой, Шу? — спросил Энрике, так и не выпуская ее из объятий.

— Прозрение, — вместо Шу ответила Бален и тоже обняла ее, делясь прохладной свежестью леса. — Ты просто не привыкла видеть его настоящим, без масок и иллюзий. Ничего. Ты скоро восстановишься. Идем. Ты нужна отцу.

Теперь уже Бален отвела ее к трону, на котором дремал отец — бледный, дышащий прерывисто и неглубоко. Прорехи в его ауре сейчас были видны особенно ясно, и Шуалейда опять испугалась. Только на этот раз — за отца. И этот страх помог ей собраться, отбросить собственные глупые страдания и сделать наконец то, что она давно должна была сделать.

Опустившись на колени перед троном, она взяла отца за обе руки и призвала Свет. Все, что у нее было — и те крохи, что остались после неудачного воскрешения Саламандры, и те крупицы, что ей успел отдать темный шер Бастерхази, и капли, собранные для нее Даймом, Энрике и Бален. Все это она бережно, чтобы не повредить истончившееся полотно его жизни, влила в отца. И король Тодор наконец-то задышал ровнее, его ресницы вздрогнули — но он не проснулся.

А Шуалейда, так и сидя у ног отца, наконец-то прикрыла глаза. Ей надо отдохнуть, самую капельку отдохнуть. Всего минутку.