Ирина Успенская – Ее высочество Аномалия (страница 14)
Бастерхази последовал его примеру, а Дайм, как завороженный, смотрел на бурлящую, пронизанную алыми и фиолетовыми жилами тьму — ласковую, игривую, ручную тьму. Надо лишь протянуть руку и взять.
— Я не хочу ширхаба из шляпы. Я хочу свет, — словно эхом его собственных мыслей сказал Бастерхази.
И, наплевав на все инструкции, правила и здравый смысл, Дайм позволил своим щитам упасть, потянулся к Бастерхази — даром, всей сутью, раскрылся сам, впуская в себя такую прекрасную, такую манящую тьму…
На миг показалось, что его пронзило тысячей игл, острых и раскаленных. Но в следующий миг на смену боли пришла чистая, сладкая волна силы, затопила его целиком, расплавила последние мысли — и Дайм стал невесомым, прозрачным, словно сосуд для темного пламени. Нет, не только темного. Он стал сосудом для тьмы и света, света и тьмы, вместе, одним целым… и за его спиной распахнулись драконьи крылья, подняли их обоих, Дайма и Бастерхази, куда-то… куда-то… где Дайм бы хотел остаться вечно.
Вместе.
Это был не оргазм, нет. Это было что-то совсем другое, большее, не вмещающееся в обычного человека. Оно выплеснулось вовне, снесло все сомнения и преграды, разлилось, затопило бесконечным счастьем и свободой… и схлынуло, оставив его маленьким и растерянным. Он не сразу понял, что Роне обнимает его, прижимаясь щекой к его щеке — почему-то мокрой, — и что-то шепчет. Кажется, какое-то имя… его собственное имя. Оно казалось шумом волн, шелестом ветра и шорохом песчаной осыпи. Оно не имело смысла. Но имели смысл прикосновения — дыхания, ладоней и тьмы, такой родной, необходимой, правильной тьмы. Той тьмы, что другая сторона его собственного света.
И Дайм послушался ее. Поднялся, когда его потянули за руку, обнял, когда обняли его. Позволил отвести себя вверх по лестнице — наверное, в спальню.
Он даже начал понимать смысл слов. Не сразу и не всех, но…
— …видеть тебя в моем доме, — рокотали волны, и море улыбалось, глядя на него невозможными бездонными глазами, и тьма ласкала его, сплеталась и смешивалась с ним. — Мой светлый шер, — шептала тьма, — останься со мной…
Да, теперь он понимал — и это было прекрасно. Понимать тьму. Слышать, видеть, чувствовать тьму, трогать тьму. Самому быть тьмой.
— Да, — у него даже получилось сказать вслух это и что-то еще, наверняка очень важное, только он пока не совсем понимал, что именно, — мой темный шер.
Тьма засияла — золотом и кармином, счастьем и доверием, шелестом крыльев и прохладой облаков. И в этом сиянии он наконец-то вспомнил имя. Самое важное, единственное имя. Необходимое — ему, им обоим, свету и тьме.
— Шуалейда, — сказал он, счастливый этим знанием.
— Да, — кивнула тьма, не переставая сиять. — Я знал, ты поймешь. Дайм, мой свет.
— Я останусь… — Ему показалось, что тут тоже нужно имя, еще одно, и он даже вспомнил его: — Роне.
Роне. Красивое имя для тьмы и пламени.
Роне и Шуалейда. Шуалейда и Роне. Прекрасно звучит. Почти как счастье и свобода.
— Завтра, мой свет, — шепнула тьма, коснулась дыханием его глаз, и глаза закрылись. — Помни об этом завтра.
Глава 7
От рассвета до заката
О важном деле Дайм вспомнил лишь к концу завтрака. Неторопливого, почти домашнего завтрака на плоской крыше башни Рассвета. К завтраку, кроме шамьета и разнообразных вкусностей с королевской кухни полагался роскошный вид на Королевский парк, разноцветные городские крыши и бескрайнюю синюю гладь Вали-Эр с белоснежными лепестками парусов.
Корабли и напомнили Дайму о подарке от Ястребенка, позабытом во внутреннем кармане камзола.
— Ты зовешь султана Ястребенком? — поднял бровь Роне.
— Я не говорил этого вслух, — не в силах злиться на беспардонность темного шера, но и не желая пропускать ее мимо ушей, сказал Дайм. — Ты мог бы хоть сделать вид, что не гуляешь по моим мыслям. Из вежливости.
— Ну что ты, мой светлый шер. Я не суюсь, куда меня не приглашали. Но о Ястребенке ты подумал слишком громко. Он в самом деле похож на меня?
— Ты ревнуешь, Бастерхази.
— Нет.
— Это был не вопрос. — Дайм насмешливо улыбнулся и налил себе еще шамьет из серебряного кувшинчика.
— А на вопрос ты не ответил.
— Похож, — кивнул Дайм и неторопливо отпил горячего, изумительно пахнущего корицей шамьета.
Этот запах нравился ему почти так же, как запах ревности темного шера. Дайм бы ни за что не признался вслух, но что-то в этом было бодрящее. Почти как запах притаившегося в древних развалинах мантикора — быстрого, непредсказуемого, ядовитого, смертельно опасного и прекрасного.
— Сколько комплиментов, и все — мне, — раздул ноздри Бастерхази. — Но в отличие от мантикора, я не нападаю из-за угла.
— Ты не представляешь, как меня это радует, мой темный шер. Кстати, очень любезно с твоей стороны передать мне подарок от Ястребенка. Благодарю.
— Не за что, мой светлый шер. Кстати, я добавил кое-что от себя.
— Ну кто бы сомневался… — Все прочие колкости, так и просящиеся на язык, Дайм придержал.
Да, темный шер — беспардонная сволочь, он даже не думает скрывать, что совал нос в шкатулку. Но ведь это лучше, чем если бы он просто забрал ее содержимое. Шис. Нет, он не стал бы. Только не Роне.
Проклятье. Почему так хочется доверять тому, кому доверять нельзя?!
— Ты доверил мне свою жизнь, мой светлый шер, — в голосе Роне не было и намека на улыбку. И ни следа того сияния и расслабленности, что утром, когда они проснулись рядом. — А теперь боишься за сохранность каких-то старых бумажек.
— Я не боюсь.
— Это был не вопрос. — Роне вернул Дайму насмешливую ухмылку. — Но если ты спросишь, Дюбрайн, я отвечу правду.
Первое, что просилось на язык, Дайм проглотил. Второе — тоже. Вообще ему пришлось отвлечься на шамьет, чтобы не высказать Бастерхази все о лживых порождениях Ургаша. Не стоит. Бастерхази пока не сделал ничего ужасного и непоправимого.
Может быть, и не сделает дальше? Могут же Двуединые явить чудо?!
Ведь вчера, да и сегодня утром, пока не вспомнили о важном — им было так хорошо вместе! Как будто и не светлый с темным.
Вернув пустую чашку на стол, Дайм призвал шкатулку из гостиной. Именно там он вчера оставил свой камзол, а с ним и шкатулку. Зря, конечно, оставил — от того, что Бастерхази предложил ему с утра свой халат, они не стали друзьями. И сейчас, в сибаритском шелке, расписанном цветами и птицами, Дайм чувствовал себя неуютно. Надо было надеть мундир. Он же приехал в Суард не чтобы распивать с темным шером шамьет.
Шис. Как же не хочется слышать от Бастерхази ложь! Почти так же, как неприглядную правду, будь прокляты муторные политические игры! И где уже эти проклятые ментальные шиты?! Хватит Хиссову сыну бродить в его мыслях, как в собственной гостиной.
Возвращать на место ментальные щиты было нетрудно, но почему-то больно. Как будто Дайм рубил по живому связавшие их с Роне нити — и каждая из них, даже самая тонкая и неважная, рвалась с обиженным звоном и била отдачей, словно лопнувшая гитарная струна.
Хорошо, что Дайм больше не чувствовал Роне — хотя все равно знал, что ему тоже больно. Может быть, даже больнее, ведь он-то щитов не ставил.
— Дюбрайн, довольно тянуть. — Голос Бастерхази был идеально ровен. — Открывай уже и убедись, что все на месте.
Не отвечая, Дайм открыл шкатулку. Дотронулся до четырех старых тетрадей, проверил на свежие воздействия, но ничего, кроме того, что их недавно читали, не обнаружил. Взял их в руки, заглянул внутрь, даже сумел с разобрать, что написаны они на старосашмирском и что писал их светлый шер.
Светлый? Очень странно. И это не Бастерхази намудрил, это так и было.
Достав и бегло просмотрев четыре старые тетради, Дайм осторожно коснулся еще одной, новой, лежащей на дне шкатулки. На ее обложке было написано хорошо знакомым почерком, на современном едином: «Дневники с. ш. Джета Андераса. Перевел т. ш. Рональд Бастерхази».
В горле образовался комок, никакого отношения не имеющий к завтраку. И, пожалуй, к с. ш. Андерасу.
Не поднимая взгляда на Роне, Дайм вернул старые тетради на место и раскрыл новую, прочитал несколько строк, даже провел по ним пальцем — чтобы убедиться, что ему не мерещится. Это в самом деле было написано вчера вечером, и тот, кто это писал, применил сразу полдюжины сильнейших ментальных и некрозаклятий, а кроме них — мерзость под названием «длинное время». Очень полезную для дела и очень вредную для самого шера мерзость.
— Зачем, Роне? — спросил Дайм и тут же пожалел о глупом вопросе. Он вовсе не хочет услышать в ответ подколку или ложь и тем более не хочет услышать правду. Проклятье, да что с ним такое творится?! — Можешь не отвечать, Бастерхази. Я… я благодарен тебе.
Да, вот так — правильно. Бастерхази ничего не присвоил и сделал перевод для него. И несмотря на то, что Дайм чувствовал себя униженным, он оценил подарок. Восстановить и перевести эти дневники — долгая, сложная работа. Без помощи некроманта Дайм бы провозился с ней не меньше месяца. Именно это и было унизительным. То, что у Дайма бы заняло месяц (которого у него, как обычно, не было), темный шер сделал за несколько часов.
— Могу, но не буду, — покачал головой Бастерхази. — Я хотел знать, что в дневниках Андераса. Ты вряд ли бы предложил мне их прочитать.