Ирина Успенская – Чувство ежа (страница 56)
Дон бы, наверное, еще поразглядывал совершенно неинтересных мужиков, лишь бы не смотреть на Морену, но тут гондола тронулась, нырнула под мостик – и мужики пропали из виду.
А гондольер все-таки неправильный. Правильный гондольер сейчас запел бы какую-нибудь баркаролу, а этот – ничего подобного. Молчит, и все тут.
Гондольер, словно подслушал мысли, разулыбался, откашлялся и – нет, не запел. Заговорил. Так размеренно, что Дон даже и рифму не сразу услышал!
Очень убедительно у него получилось это, про розовый месяц, Дон даже в небо посмотрел. На всякий случай. И чуть не присвистнул: солнце уже садилось, месяц карабкался на небо – действительно, розовый от заката – и все это напоминало декорацию к какому-нибудь шекспировскому спектаклю. Только тени отца Гамлета не хватает. Или хоть чьей-нибудь тени!
Вот прямо сейчас как выйдет на набережную Ахматова! В шляпе в белый горох, как на портрете!
Почему именно Ахматова, Дон не знал. Из-за стихов, наверное. А может, потому, что все это было как-то очень уж по-ахматовски – гондола на Неве, розовый месяц и независимо молчащая Морена. Он даже не удивился, увидев на набережной, у самого парапета, женщину в черной шляпке. В горохах. И одетую по моде начала прошлого века. Тоже ролевичка небось. Или эта, реконструкторша. Да какая разница? Будет Ахматовой, и плевать, как ее там на самом деле зовут.
Надо ее нарисовать. Вот прямо сегодня – нарисовать как есть, на фоне современных вывесок и машин, и краем этот мостик с чугунными перилами. И с ахматовским профилем, как на фотографиях, плевать, что на самом деле лица не видно.
А рядом с ней пса. Черного. Который их от бани провожал, сколько там назад? Неделю, две?
Или вообще целый цикл нарисовать – «Тени моего города»…
Дон так задумался о будущих картинах, что почти прослушал, как гондольер рассказывал о канале, статуях и вроде бы даже закладке набережной. И даже не заметил, когда свернула Ахматова и как затерялась в потоке машин – а может, зашла в магазин.
Вернулся в реальность, только когда рядом пошевелились и выругались сквозь зубы. Совсем неподобающе для девчонки.
Что это с ней?
Дон хотел было обернуться и спросить, но тут заметил нечто, чего тут никак не должно было быть.
Гопников.
Ровно там, где исчезла Ахматова, на другой стороне улицы, из-за остановившегося на светофоре грузовичка показались те самые подозрительные мужики, с татуированным шкафом во главе. Как его, Гена, Гоша… Они бежали трусцой, старательно не обращая внимания ни на гондолу, ни на Дона, и вообще делали вид, что весь вечер занимаются мирным спортом. Вот только бежали они сейчас в сторону, противоположную той, куда шли всего пять минут назад.
У Дона по спине пробежали мурашки.
Какого лешего им надо?! Вернее, кого им надо – Дона или Морену?.. и… зачем?
Дон машинально обернулся к ней.
Сжатые губы, напряженные плечи, в настороженном взгляде – снежная вьюга, предвестница Валгаллы. Киллер на старте, сейчас как прыгнет, и клочки по закоулочкам… Вот только это был не Киллер, а девчонка. Бешеная, драчливая, перепуганная насмерть девчонка. И сколько бы она ни прятала страх в снежной Валгалле, Дон все равно его видел и чувствовал. И должен был ее защитить. Как угодно. От кого угодно. Хоть от дюжины гопников и сотни вурдалаков.
Но пока единственное, что он мог сделать, это обнять ее за плечи и притянуть к себе. И улыбнуться, спрятав собственный страх подальше.
Морена сначала закаменела совсем, а потом, через секунду, прерывисто вздохнула и прижалась к нему. И отвела взгляд от гопников.
Уже хорошо, а вот что дальше делать? Это только в книгах герои выходят вдвоем против десятка и побеждают. А в жизни…
Отвлек гондольер. Перехватил взгляд Дона, сверкнул улыбкой.
– В такой вечер, синьор, просто преступление думать о ком-то, кроме вашей спутницы! Все прочее не стоит внимания, поверьте…
Сейчас точно запоет. Баркаролу. Может, даже из «Сказок Гофмана».
Гондольер хмыкнул, словно подслушал Доновы мысли.
– Я бы вам даже спел, но, возможно, прекрасная синьорина сделает нам одолжение?
И кивнул на скамейку у кормы. Там, прямо напротив Дона, лежало что-то, завернутое в брезент, – Дон сразу заметил, еще когда садился. А потом как-то позабыл. Ну лежит и лежит, мало ли…
Оказалось, гитара. Дон уже приготовился увидеть старинную, с резьбой и инкрустацией, кто их, ролевых гондольеров, знает? Но ничего подобного. Обычная «Кремона» в жестком чехле, и не старинная, а просто старая.
Морена недоуменно уставилась сначала на гитару, а потом и на гондольера.
– Сейчас играть? Как-то оно…
А Дону идея неожиданно понравилась. Пусть уж Морена поет, лучше петь, чем бояться! Взяв ее за руку, заглянул в глаза:
– Сыграй мне. Пожалуйста.
Морена едва заметно вздрогнула, смущенно улыбнулась, опустила глаза и порозовела скулами. Так мило и трогательно, что Дону резко захотелось ее обнять… или на нее наорать, оттолкнуть… Вот зачем она так? Сначала – влезла в душу, наврала, а теперь краснеет и…
И рука у нее едва заметно дрожит. Теплая, сильная, с тонкими пальцами и короткими ногтями. Держать ее в своей приятно и до безобразия правильно.
Еще бы обойтись без проснувшихся в груди ежей! И вообще, какого лешего с ним творится? Вот зачем он сам с ней обращается как с девчонкой, а не как с другом? Киллеру он бы просто сунул гитару и сказал «надо», и Киллер бы понял. А этой… эта… принцесса… за каким лешим надо, чтобы она играла именно для него, а не для какого-то там ролевика? И почему так важно, чтобы она согласилась, чтобы на него посмотрела…
Кому-то тут пора прийти в себя и вспомнить, что ему врали. Нагло. В глаза. И будут врать дальше – потому что это не Киллер, внезапно превратившийся в Виолу-мечту, это девчонка, которая притворялась Киллером. Другом. А он – верил. Как последний дурак.
Дон аккуратно подсунул Морене гитару, а руку убрал. И отодвинулся – так, чтобы не касаться. Еще не хватало ей показать, что ему больно. Обойдется. И вообще, дурь все это. Пройдет. Они и знакомы-то всего ничего, так что вовсе он не влюбился. Влюбиться – это не про него, он для этого слишком любит свое искусство.
Гитару она взяла, подняла взгляд на Дона…
Шоколадные кудри, пушистые ресницы, и эта улыбка – чуть виноватая, чуть растерянная, и в зеленых глаза – надежда.
Подняла – и снова опустила, теперь уже глядя только на гитару.
Дон чуть не выругался. Вот почему теперь он чувствует себя сволочью?! Как будто это он ее обидел. Он врал, он ее оттолкнул, он весь день делал вид, что ее не существует в природе? А не пошла ли она!..
И снова спасла случайность. За секунду до того, как Дон раскрыл рот и высказал все, что думает о женских штучках, на него брызнуло речной водой, гондола покачнулась на волне, и раздалось:
– Прошу прощения, сеньоре, сегодня весьма оживленное движение!
Мимо – то есть навстречу – прошел туристический катер, еще раз обдав Дона брызгами. С катера на них пялилось с дюжину японцев, сверкали вспышки фотокамер, и ругаться стало как-то неловко. Да и незачем. Вообще непонятно, с какой стати он так разозлился.
Зато забыл про гопников и перестал бояться.
Гопники?
Вот же…
Дон покосился на берег и едва не выругался. Шкаф-Гоша со товарищи по-прежнему бежали вдоль канала, совершенно не глядя в сторону гондолы. И, разумеется, чисто случайно держались с ней почти вровень. Исключительно случайно!
Хоть бы их менты задержали для проверки паспортов, что ли! Если уж сами никак не провалятся!
По счастью, Морена про них забыла, занятая гитарой. Тронула струны, подкрутила колок – и заиграла. Что-то очень знакомое, такое, с привкусом болота и мистики… ну да, точно, Кир это же пел. Из «Арии».
– Засыпай, на руках у меня засыпай[47], – она пела негромко, но казалось, ее голос летит над каналом, над Невой, над всем Питером – осенними листьями и туманом, морским ветром и криком чайки, шумом волн и скрипом снасти. – Ты найдешь потерянный рай…
Она пела – а Дон смотрел на нее, словно видел впервые. Словно вот сейчас она вошла в класс, и села за его парту, и этим же грудным, низким голосом сказала ему: «Здравствуй, Дон, я пришла к тебе. Ты ждал меня, я знаю. Теперь ты найдешь свой потерянный рай».
Наверное, тогда все было бы иначе. Честно. Открыто. И… тогда ничего бы не было. Ни безумных снежных глаз, сломанных пальцев Димона и крика на весь стадион: «Киллер»! Ни Сирина и Алконоста на классной доске. Ни божественных пирогов Франца Карловича и сумасшедшего желания лепить Гитару. Не было бы сиреневого медведя, завернутого в одеяло, и гонки вдвоем на одном байке по Лиговке. Может быть, не было бы и «убийства» Поца. И совершенно точно тогда бы она не сидела сейчас рядом с ним в гондоле, и он бы не слышал этого странного, слишком низкого для девушки, такого шершавого и выразительного голоса…
Этот сентябрь был бы совсем другим. Не таким безумным и волшебным.
– Засыпай под пение дождя…
Она замолкла, глядя куда-то вдаль со светлой задумчивой улыбкой, только пальцы перебирали струны, и Дону вдруг подумалось: если бы она вот так перебирала его волосы, и эта улыбка предназначалась ему?..