Ирина Успенская – Чувство ежа (страница 50)
Дон передернул плечами и взъерошил и без того растрепанные волосы.
Из зеркала смотрел такой же Дон, как и вчера, никаких вам морщин мудрости или седой прядки а-ля Эраст Фандорин[45].
Ну и хорошо. Ну и в пень вас всех! У меня сегодня выходной ото всех ваших оборотней и водяных, буду пить пиво и рисовать, вот!
Желание рисовать оказалось очень кстати. Когда Дон с Илюхой вернулись из магазина, нагруженные массандровским вином, пивом и едой, теть Мила попросила Дона нарисовать портрет Ильи. Она изящно пошутила, что когда состарится и разорится, продаст его на «Сотбисе» за миллион денег и купит себе собственный дом престарелых.
Илюха на эту шуточку нахмурился, но ничего не сказал. Видимо, не все гладко в Датском королевстве.
А вообще он оказался нормальным парнем, без лишних понтов. Тоже художником, в этом году поступил в Муху.
Только, в отличие от Дона, его привлекала не столько графика и скульптура, сколько масло и фотография – уже после портрета, под пиво, он показал кое-какие свои работы. На взгляд Дона, не хуже тех, что временами висят в «Дель Арте», и уж точно лучше большинства того, что постоянно уродует питерский Дом художника. Пока великовозрастные девочки пили вино и обсуждали безвременную кончину очередного маминого романа, Дон с Илюхой поиграли в стрелялки, потрепались за жизнь… и как-то незаметно суббота перетекла в воскресенье, за стеной то смеялись, то плакали под переводную Одри Хепберн…
И только вечером воскресенья Илюха взял пьяную и сонную теть Милу на руки, отнес в джип и погрузил на заднее сиденье, чтобы везти домой.
А ведь Илюха искренне любит свою Милочку, подумалось Дону. Это ж всегда видно – как смотрит, как говорит о ней, как рисует. Его портрет на альбомном листе остался Дону, чтобы ему тоже было что через полсотни лет продать на «Сотбисе» за миллион денег. И номер Илюхи в телефоне.
– Увидимся, – улыбнулся тот на прощание.
– Увидимся.
Выходные удались. По крайней мере, до понедельника Дон не вспомнил больше ни о школе, ни о Фильке.
Ни о Киллере.
Зато с этой мыслью проснулся.
Потому что Киллер ему снился. То ли Киллер, то ли Виола. Во сне снова были болота, ночь, костры и танцы, и они танцевали вместе, Илюха их фотографировал – а потом Дон целовал Виолу, и это было самым правильным делом на свете.
И тут прозвенел будильник.
Чтоб ему!.. то есть его! Такой сон спугнул! А ведь Виола только-только отвечать начала! И прижиматься, и… под ложечкой приятно екнуло, Дон смущенно хмыкнул и потер горящие от поцелуя губы. Надо обязательно, обязательно поцеловать ее наяву, это точно будет так же здорово, как во сне. Она такая…
Черт! О чем он только думает! Нет никакой Виолы, совсем нет, есть Киллер. И это Киллер ему снился в виде девчонки! И Дон почти влюблен в эту девчонку! Тьфу, дикость какая, он не голубой – в друге девчонок видеть! Он – нормальный!
Это все глюки проклятого болота! Вот какого лешего ему и позавчера казалось, что Киллер ведет себя как девчонка? И двигается иначе, и сидит, сдвинув колени, и держится слишком близко, все время – в обнимку… Глюки! Все глюки. Вот сейчас Дон приедет в школу, увидит Киллера и убедится: глюки остались на болотах, где им и место.
Все, больше никогда не курить болотной травы, не нюхать этой травы и даже не вспоминать эту траву! Даешь здоровый образ жизни, правильную ориентацию и крепкую психику.
А Киллер – парень, отличный друг и ничего больше!
Отличный парень, друг и ничего больше подъехал к школе одновременно с Доном, помахал рукой и поставил байк рядом. А потом стянул шлем и солнечно улыбнулся:
– Утра, Дон!
– Утра, Киллер! – ответил Дон, повесил шлем на руль и рассмеялся от избытка чувств. Все в порядке, здорово же, что все в порядке!
Киллер – самый обыкновенный Киллер, никаких вам наваждений и странных желаний.
От радости Дон обнял его за плечи, лучший друг ответил тем же – и Дон едва не шарахнулся. Что он там думал про наваждения? Сглазил, точно сглазил! Не может Киллер к нему прижиматься грудью, потому что нет ее у Киллера! Нет и не было!
А теперь – есть. Да нет, бред, это остатки сна бродят в голове, это просто показалось! Или нет? Тьфу ты, надо просто проверить! Взять и проверить.
Дон решительно тряхнул головой и сунул руку Киллеру под куртку. Нет, не показалось! Точно – есть! Вот же…
Киллер отшатнулся с ошарашенным и оскорбленным видом.
– Твою мать, – сказал Дон.
– Совсем охренел, – сказал Киллер.
То есть сказала… Киллер….ша? То есть непонятно кто, понятно только – что врал (врала?), водил за нос (водила?) и вообще насмехалось оно! Над Доном насмехалось, пока Дон страдал и сомневался! Он же думал, что у него шиза, что в парне мерещится девчонка, а на самом-то деле ничего не мерещилось!..
Вот же…
А еще друг называется!
Бывший друг, еще секунду попялившись на Дона, развернулся и ушел к школе. Твердой походкой, прямой (прямая), словно палку проглотил (проглотила).
Ну и правильно, пусть уходит! И ничуточки не жаль! И хватит думать об этом, об этой – предательнице!
Пнув в колесо ни в чем не повинный байк, Дон тоже пошел к школе. Как раз очень кстати подошел Ромка, протянул руку – и, когда Дон его приобнял за плечи, никаких непредвиденных выпуклостей у Ромки не обнаружилось. Правда, обнаружился нешуточный режиссерский зуд… Но на такую ерунду можно было просто не обращать внимания. Ну, вещает там что-то о Шекспире и концепции, и вещает.
От концепции мизансцены Ромку отвлекла Филька, прямо перед кабинетом Гремлина.
– Дон, идем, – велела она.
За ее спиной уже мялся, сунув руки в карманы джинсов, Киллер. То есть мялась. Пф!
Оставив Ромку, тут же переключившегося на вещание Арийцу и Ришелье, Дон пошел за Филькой в ее кабинет. Старательно не замечая бывшего друга. Впрочем, Киллер – или как ее там? – отвечал тем же, разве что не насвистывал.
Дверь в кабинет Филька заперла. И ключ в скважине оставила. Новое дело! Да ни разу такого не было… И даже поудивляться странностям времени не дала.
– Дон, присядь. Морена, ты тоже.
Дон фыркнул, демонстративно отвернулся от предателя и сел на свое обычное место. За четвертую парту. Киллер, так же демонстративно, – за первую. Ну и пожалуйста, и ни капельки Дона это не волнует, вот. Так даже лучше.
И нечего Фильке тут морщиться! И глаза возводить к потолку тоже нечего!
– Сядьте рядом.
Дон набычился.
– Еще чего!
– Не собираюсь я с ним рядом!
– Ну и дура!
Дон бы точно сказал предательнице еще что-нибудь ласковое, но Филька схватила указку и постучала. Как на первое сентября, аж зубы заныли.
– Тихо. Сядьте рядом. И послушайте внимательно. – И указала на первую парту.
Пришлось пересесть. Но так, чтобы не коснуться ненароком этой, этой…
Филька снова поморщилась.
– Детский сад. Ладно, что поделать. Дон, сперва с тобой. Твою соученицу зовут Виола Морена. Ничего не говорит? Вижу, думать ты пока не можешь. Хорошо, я напомню. В мае я давала тебе статью об ограблении в музее, помнишь?
Дон хмуро кивнул: мол, помню… вспомнил заодно дневник Челлини и его сумасшествие по Виоле – и разозлился. Вот же паучиха эта Филька! Целую сеть сплела, ни слова правды, одни интриги! И теперь небось скажет только маленький кусочек правды, а все остальное соврет. И Морена такая же!
Филька сдвинула брови и опять постучала указкой.
– Не отвлекайся. Вспоминай статью, ну? Что там говорилось?
– Неизвестные вандалы разбили гитару. Дочь хозяина замка пропала, полиция подозревает похищение, – буркнул Дон и покосился на Морену: не похоже, чтобы ее кто-то похищал.
Морена его проигнорировала, а вот Филька одобрительно кивнула.
– Все верно. Кроме похищения. На самом деле, Дон, Виола имела несчастье заинтересовать одного… – и замолчала, явно подбирая слова. – Маньяка, пожалуй. Именно он пробрался в замок и пытался ее похитить. К счастью, не удалось. Тогда отец Виолы спрятал ее здесь, в Петербурге, в нашей школе. Но после Посвящения маскировка исчезла и теперь… теперь, к сожалению, найти Виолу не составит труда. Еще и потому, что тот… маньяк в самом скором времени прибудет в Петербург. Если уже не прибыл.
– Какая мас… маскировка? – подала голос Морена.
Голос был удивленный. Хорошо притворяется или ее тоже, того, Филькиной паутиной накрыло?
Эй, Дон, ты что, готов уже оправдать все ее вранье только потому, что она сделала жалобные глазки? Нет уж.
Филька посмотрела на Морену поверх очков.