Ирина Успенская – Чувство ежа (страница 42)
Впрочем, самая капля ума или везения у грибников была. Они включили свою дикую мертвую музыку – плеер с диском или какую-то еще техническую подделку. Музыка, сыгранная машиной, записанная машиной и звучащая из машины, – пустой набор бессмысленных звуков. Даже тот «голос певца», что доносился из динамиков, содержал жизни меньше, чем скрип сухостоя. Зато мат из динамиков вполне мог отпугнуть тех, кто сегодня хозяйничал в лесу и на болотах[44]. До захода солнца.
Но никакой больше защиты у грибников не было, даже нательных крестиков. И ума, чтобы прочитать предостерегающие знаки и не соваться нечисти в пасть, тоже. Наверняка знаки были – по конвенции, не меньше трех каждому человеку. Жаль только, что современные люди не верят в «суеверия» и не слышат собственных инстинктов, заглушая их алкоголем и все той же недомузыкой.
Странные люди. Слушают мертвую музыку, едят мертвую еду. От одного запаха могло бы стошнить, если бы для Феличе имели значение запахи: спирт, уксус, какие-то химикалии и почему-то арбуз. Летний солнечный аромат совершенно не вязался с промозглой хмарью, поднимающейся с земли, и оплетающими добычу щупальцами тумана.
Да и вся эта картина своей изысканной нелепостью могла бы вдохновить художника-неореалиста.
Грибники пили.
Что-то тягуче-розово-спиртовое, отчаянно пахнущее арбузом, из прозрачных пластиковых стаканчиков.
Грибники смеялись своим глупым шуткам и лапали девиц за обтянутые джинсовыми юбочками попы. И грибники, и девицы закусывали колбасой, солеными огурцами и маринованными грибами из банок, а одна из девиц увлеченно хрустела чипсами.
И все это – в абсолютно пустом на многие километры лесу, из которого ушли даже ежи и белки.
Пожалуй, если бы это были идиоты-сатанисты или какие-нибудь наркозависимые поклонники Ктулху, Феличе оставила бы их в покое и уговорила Сенсея не вмешиваться. В конце концов, если в лес пришли те, кто очаровался романтикой греха, польстился на смутные обещания непонятно чего и добровольно отдал себя «той стороне», это их выбор. Не надо было соглашаться и лишаться защиты конвенции. Но эти? Просто люди. Пусть не светочи интеллекта и не образчики добродетели, но они никому не обещали отдать свои души.
Нет уж. Тут кое-кто обошел конвенцию и наплевал на требование трезвости и сдержанности. Значит, и Феличе может слегка подтолкнуть людей в нужную сторону. Даже не сама. Сенсей все сделает и без ее просьбы, насчет дальнейшей судьбы этих людей их желания совпадают. Да и перед сегодняшней ночью ему не помешает немного повеселиться – в Посвящении нет ничего приятного не только для студентов.
Волчья морда как раз показалась из кустов напротив беседки, сморщилась…
Вот ему на запахи было не плевать. Он даже не всякое вино мог пить, а алкоголь из питерских магазинов считал неудачной попыткой создать средство от клопов. Что уж говорить про чипсы или насквозь химическую колбасу?
Волк оглушительно чихнул. И еще раз, с крайне недовольным видом.
Но грибники не услышали за грохотом басов и собственными увлеченными речами.
– …настоящая ростовская арбузовка! – словно не слыша шансона, сообщил приятелям самый здоровенный из грибников, одетый в камуфляжную куртку и синие спортивные штаны. Поднял бутыль, открутил крышку, пошевелил носом. Довольно крякнул. – Арбузовка, значит, должна быть прозрачная, как слеза. Берешь лопнутый арбуз, серединку вынимаешь и в бочку ее! Потом…
Собутыльники внимали с благоговением, даже девицы перестали хрустеть чипсами.
Сенсей вышел из кустов. Подгреб лапой вторую бутыль – уже полупустую, оставленную непонятно почему в сторонке.
Его снова не заметили: рассказчик сидел к кустам спиной, а остальные смотрели исключительно на арбузовку.
– Минздр-рав предупр-реждал, – проворчал Сенсей и наступил на бутыль лапой.
Пластик затрещал, перебивая «музыку».
И тут же по лесу разнесся басовитый рык: еще в Оверни Сенсей в совершенстве освоил искусство рычать громче бенгальского тигра и отовсюду сразу.
Грибник оборвал речь и обернулся, все так же держа перед собой стаканчик, налитый всклянь розовой дрянью. Держал – и уронил, потому что Сенсей улыбнулся.
– Собачка… – пролепетала девица, смяла с отчаянным хрустом пакет из-под чипсов, и сама же подпрыгнула от звука: плеер все так же вопил, но уже не заглушал ждущую тишину леса. Наоборот, внезапно грибники осознали, что никого вокруг нет и родная полиция их не сбережет. А девица упрямо повторила, совсем тихо и срываясь на писк: – Хорошая собачка…
Сенсей улыбнулся шире, пнул лапой бутыль, так что она покатилась к замершим на месте грибникам, и выразительно сказал:
– Гав.
С тем же успехом он мог сказать «мяу» или процитировать Омара Хайяма на языке оригинала, все равно грибники ничего не поняли. От них шла такая волна животного страха, что Феличе поморщилась: юмор Жеводанского оборотня ни на грош не изменился за три сотни лет. Все так же обожает пугать крестьян.
Ладно, напугал, и хватит пока. Страх – слишком лакомая добыча для местных.
Феличе вышла из-за сосны, аккуратно нажала кнопку «стоп» на плеере и с вежливой улыбкой пояснила подпрыгнувшим на месте грибникам:
– Ужасная музыка, от такой и озвереть недолго.
– Дрянь, – подтвердил Сенсей вполне членораздельно даже для человеческого уха и рявкнул, как сержант на плацу: – Мусор собрать! Быстро!
Совершенно потерявшим соображение грибникам потребовалось меньше минуты, чтобы запихать в пакеты все, что они набросали, подхватить свои сумки и замереть – все это не отрывая завороженных взглядов от Сенсея.
Феличе тоже было приятно на него посмотреть. Красавец! Шерсть бурая, шелковистая, с выразительной черной полосой вдоль хребта. Зубы белые, здоровые и острые, чистит два раза в сутки и регулярно посещает дантиста. Глаза желтые, в лесном полумраке светятся. И улыбка – воплощенное очарование. Когда-то, в лесах Оверни, именно эта улыбка убедила Феличе, что ей просто необходим ручной волк, который умеет одной улыбкой убедить кого угодно в чем угодно.
Вот и теперь грибники, прижав к себе свое нехитрое имущество, смотрели на Сенсея с почтением, благоговением и трепетом, как и положено крестьянам смотреть на сеньора.
– Трезвость и чистота суть залог долгой жизни, – изрек Сенсей и внимательно оглядел людей. Во всей его царственной позе, в свете желтых глаз читалось: «А кто не согласен, тот – обед».
Грибники были согласны. Они даже повторили хором, три раза для лучшего усвоения. И строем, с песней, пошли домой. Пели они матерные частушки – фальшиво, зато громко и с чувством.
Пока грибники не скрылись среди редких сосен, Сенсей им подпевал во всю мощь волчьей глотки. Очень проникновенно. А потом замолк и склонил голову набок, глядя на Феличе. Мол, разве я не молодец? Конечно, был бы совсем молодец – проводил бы людей до опушки, куда лесная и болотная нечисть уже не суется, но время, время! Студенты под водительством Эльвиры уже в лесу и через час будут на месте.
– Твои педагогические методы достойны Нобелевки! – Феличе улыбнулась, протянув к нему руки: она тоже понимала, что шанс людей покинуть лес до заката есть, но без нее и Сенсея – пятьдесят на пятьдесят. Либо смогут, либо нет.
Сенсей тут же положил лапы ей на плечи и облизал лицо.
– Фу, перестань! – попробовала отмахнуться она. – Мокрый! Псиной пахнешь!
– Правильно пахну, местным нравится, – согласился Сенсей, задрал морду и принюхался. – Хозяева вышли, слышишь?
Феличе тоже прислушалась и пожала плечами:
– Рано, солнце еще не село. – Подразумевалось: «Мы сделали все, что могли».
– Надеюсь, все помнят о конвенции, – проворчал Сенсей достаточно громко, чтобы его услышали.
И словно в насмешку, частушки оборвались на полуслове, визгливо вскрикнула девица, пахнуло страхом и болью… Сенсей рванулся вслед за людьми, готовый растерзать наглую нечисть, но Феличе удержала его, вцепившись в шерсть на загривке.
– Поздно. Стой, да стой же! Поздно…
Вместо ответа Сенсей зарычал – без слов, но так, что искривившиеся сосны поспешно выпрямились, а туман втянулся в землю и затаился. На месте лесной нежити Феличе бы, пожалуй, сбежала. Вдруг не запомнил и не найдет? Хотя толку-то… уже запомнил.
Видимо, кое-кто тоже считал, что прятаться бесполезно.
– Не стоит так уж яриться, сударь, – прошелестел мягко-укоризненный голос.
От одной из сосен – справа, совсем не в той стороне, где исчезли люди, – отделился мужчина лет тридцати.
Длинное узкое лицо, светлая кожа, широкие светлые брови. Длинные ресницы. Яркие полные губы. Завораживающая полуулыбка. Стянутые в небрежный хвост рыжеватые волосы. Зеленый свитер нарочито грубой вязки. И «Никон» на груди.
Богема. Классический фотохудожник.
Вот только глаза… Миндалевидные, зеленые, как молодая трава, еле заметно мерцающие в тени. Странные глаза.
Но кто обратит внимание на такую мелочь? Кто заметит, что он и пахнет не как человек – ни примеси запаха тела. Легкий цитрусовый аромат, почти скрывающий запах тины, мокрой земли и начинающего преть камыша.
Впрочем, наблюдательные заметят. А остальные…
А остальные только что не дошли до опушки.
Что ж, если сегодня кое-кто предпочел сытный обед хорошему отношению Сенсея – это его выбор и его проблемы. Большие проблемы. Тонны на полторы зубов, когтей и злости.
Как удачно, однако, что Сенсей не человек и его эмоции Феличе не задевают, если она сама этого не хочет. Как и эмоции болотника и прочей нежити. А людей – живых людей – рядом уже нет.