Ирина Успенская – Чувство ежа (страница 41)
И снова Виола. Везде Виола! Окружает, заманивает…
Нет, стоп. Только истерики на пустом месте не хватало, хуже Маринки, честное слово. Сосредоточиться, надо сосредоточиться…
– Угу, она самая. Вот, слушай:
«Сегодня, около пяти часов пополудни, на меня нашло затмение. Ученик мой, Юлио из Андалусии, будучи в некотором веселии после андалузского же вина, возжелал усладить слух мой напевами своей родной страны, и не придумал ничего умнее, чем взять мою Виолу.
Он даже не подумал спросить позволения!
Он посмел коснуться моего шедевра своими грязными руками! Он посмел предположить, что Виола будет петь для него!..
Глупый, распущенный юнец!
Прости, Господи, но даже сейчас, стоит только вспомнить, как небрежно он нес мое сокровище, мною овладевает страшный гнев.
Тогда же перед глазами моими потемнело, я отнял мою Виолу и велел мерзавцу пойти на конюшню и получить дюжину розог, ибо если юноша не способен думать головой, приходится вразумлять его через иное место.
Отослав же наглеца, принялся осматривать Виолу и, о ужас, обнаружил несовершенство резьбы на грифе! Великий стыд обуял меня, ведь я самонадеянно решил, что труд мой близок к завершению! Какое счастье, что я не успел написать мадонне Феличе, что ее заказ готов. Мой долг – сотворить совершенство…»
– Да он ревнует! – хмыкнул Киллер. Почесал нос. – Так он ее и не отдал, получается? Двадцать лет делал и не отдал?
– Похоже на то, – кивнул Дон, старательно не слушая сердитое бухтение в собственной голове. – Здесь в конце должно быть…
Последние записи были датированы семьдесят первым годом, последним годом жизни Челлини, и сделаны той же рукой, но почерк разительно изменился. Если первые страницы были заполнены ровными строками и украшены завитушками, то на последних крупные буквы прыгали, строки находили друг на друга, там и тут красовались брызги чернил и было явно видно, что писавший их плохо видит и едва удерживает в пальцах перо. Почему-то читать эти прыгающие строчки не хотелось просто до отвращения, до головной боли и тошноты, но не признаваться же Киллеру, что ему страшно?
Страшно.
Именно.
Там, на этих последних страницах…
Что было дальше, Дон не видел. Его внезапно выбросило в реальность, словно рыбу на сушу – хватать ртом воздух в полном обалдении и спрашивать себя: что это только что было? Не кто, здесь он бы рад усомниться, да не выходило. Но что? Что Феличе сказала? И не она ли послужила причиной смерти маэстро?
Дон с силой потер виски: перед глазами все плыло, во рту стоял отвратительный привкус старости и немощи, даже суставы ломило, словно ему было семь десятков лет.
Надо было снова заглянуть в дневник и прочитать последние страницы, их оставалось три, не более…
Но заставить себя Дон не смог.
Отложил дневник, поднял голову, встретился взглядом с каким-то ужасно сосредоточенным Киллером.
– Дон, – тихо спросил тот. – Ты веришь, что Филька дала нам этот дневник просто так?
Глава 17,
в которой грибники пьют, а волки поют
В рваных облаках тонуло, цепляясь за верхушки сосен, косматое оранжевое солнце. Над лесом замерла тишина.
Не та хрупкая осенняя тишина-предвкушение, которую любила Феличе. И не та живая лесная тишь, в которую вплетается то птичий посвист, то шорох лапок в сухой траве. Эта неестественная тишина давила, колола ознобом и требовала орать во все горло, срывать голос – лишь бы услышать хоть что-нибудь.
Но орать было некому. За все полтора часа, что Феличе с Сенсеем шли к болотам, им не встретилось не то что человека – ни синицы, ни ежа, ни даже запоздалого сентябрьского комара.
Умные лесные твари ушли-улетели от греха подальше, а кто не мог убежать или уползти, зарылся поглубже и старался дышать как можно тише.
Чтобы не услышали. Не унюхали.
Хозяева леса отлично подготовились к сегодняшней ночи. Будь Феличе живой и умей бояться, бежала бы сейчас от этого леса к ближайшей церкви. Но единственный, кто был рядом и в теории умел бояться, только настороженно принюхивался и тихо фыркал на туман, белесыми капельками оседающий на бурой шерсти.
Внезапно распоровшие мертвую тишину вопль далеких динамиков и всплеск разудалого веселья были настолько неуместны, что Феличе не сразу поверила в их реальность.
Сенсей замер под рукой, настороженно повел ушами.
– Гр-рибники, – проворчал с нескрываемым сожалением. – Пьют.
Это были первые сказанные им слова «не по делу» за всю неделю.
Отвратительную неделю.
Феличе искала Дунаева, подняла на уши всех продюсеров, администраторов, чуть ли не сторожей – и ничего не нашла. Дунаев был, но его не было. Никто не видел, никто ничего не знает. Но афишу-то она видела! И приглашения, написанные его рукой, тоже. А сам Дунаев спрятался.
Феличе погладила Сенсея по вздыбленному загривку.
Он не одобрял ее поисков, но помогал. Не потому, что не мог отказать, – по большому счету она не была его хозяйкой, лишь исполняла обязанности.
Временно.
Пока они оба этого хотят.
Так получилось, а почему – они оба предпочитали не задумываться.
Зато Сенсей был единственным ее настоящим другом. Живым другом. Он тоже заставлял ее сердце биться, но совсем не так, как Дунаев и сотня других мальчиков и девочек до него.
– Плохое время для грибов, – тихо сказала Феличе и едва заметно подтолкнула Сенсея вперед: у людей еще есть шанс уйти из леса до захода солнца. Всем будет лучше, если они успеют.
Волк выскользнул из-под ее руки и растворился в редких кустах, Феличе пошла за ним: туман угодливо стелился под ноги, почти нес ее на себе – быстро, много быстрее, чем шел бы любой человек. Несколько мгновений – и отвратительный матерный шансон заполнил пустоту леса, а перед Феличе открылась поляна, залитая обманчивым вечерним солнцем сквозь лысоватые кроны сосен.
Здесь, на лавочках рядом с мангалом, расположились обыкновенные питерские грибники: четверо мужчин лет по сорок и две девицы. Глупые и глухие люди.