Ирина Успенская – Чувство ежа (страница 26)
Правильно, пусть начинают думать и бояться. Иногда страх полезнее ругани.
Однако леший не поддался. Что с него взять, деревяшка. Гневно заскрипел, готовый отстаивать свое право на владение исконными болотами, даром что на них уже три сотни лет как вырос город.
– Ты не понимаешь!..
– Это ты не понимаешь, монсеньор Мишель, – еще тише, чем Феличе, сказал Сенсей. Таким голосом он говорил очень редко, зато если говорил – все как-то сразу вспоминали, что Жеводанский Зверь держал в страхе целую провинцию не потому, что был милой и покладистой собачкой. – Детей нужно защитить. Мусорщики не нарушили писаного закона, до Посвящения дети – просто человеческие дети, что бы вы по этому поводу ни говорили. Посвящение будет в эту пятницу. Если монсеньор Мишель не способен организовать его, придется этим заняться мне.
Леший набычился и стал покрываться корой – признак злости. Шутка природы, однако. Дружит с Сенсеем, будто в одном лесу родились, но французов и французскую речь терпеть не может. Видимо, Наполеон ему на любимую мозоль наступил. Хотя вроде до Петербурга и не дошел… Не суть.
– С дрязгами и рычанием, господа, попрошу на задний двор после совещания, – оборвала новый виток скандала Феличе. – У нас есть более серьезные проблемы, чем забастовка мавок. Через две недели в Петербурге будет не продохнуть от высших.
Замерли все, даже упрямый леший.
– Вот только вас и не хватало, – пробурчал Б. К. Дорф.
Его привычная маска добродушного профессора треснула, обнажив сущность охотника. Еще одна жертва насмешливой судьбы: защищая отчизну от нежити, сам не заметил, как нежитью стал.
– Нас? – подняла бровь Феличе.
– Не смею сетовать на недостаток вашего присутствия, мадемуазель Феличе, – церемонно-насмешливо поклонился Дорф. – Не изволите ли посвятить в суть проблемы?
– Феличе, объясни, – попросила Эльвира.
– Через две недели в Мариинке дает концерт Даниил Дунаев. Вам надо объяснять, что на этот концерт соберутся все высшие?
– И всего-то, – разочарованно пожал плечами Интригал. – Подумаешь, очередное юное дарование концерт дает. Да этих концертов у нас без счета, с чего вдруг проблема?
Феличе очень захотелось настучать по шибко умной рыжей голове. Вот же… одно слово – гремлин! Но остальные, за исключением Сенсея, смотрели на нее с тем же недоумением.
– Даниил Дунаев потерял душу пятнадцать лет назад, – сухо бросила Феличе. – Вы, дорогие коллеги, наверняка видели его в городе. В образе Прогонини.
И с тайным злорадством полюбовалась на совершенно одинаково вытаращенные глаза присутствующих.
Первой, как и положено по должности, пришла в себя Эльвира.
– Но ведь вамп… то есть вы… – Эльвира запнулась, не решаясь при Феличе произнести идиотское название. – Тогда он не способен творить? Вообще ничего, разве не так?! Да и потом, помню я, как Прогонини… гм… играл. Это же не игра была, это же ужас!
Твердохлебов озадаченно поскреб затылок.
– Все верно. – Феличе кивнула и кинула насмешливый взгляд на историка. – Такие, как
– Ты тоже собираешься это выяснять? – Эльвира испытующе посмотрела ей в глаза.
– Разумеется. Возможно, я успею первой. А возможно, и нет. Понятия не имею, чем стал Дунаев.
Феличе дернула плечом и перевела взгляд за окно. Там, за окном, мерещился московский сентябрь, афиши с выразительным профилем, букет фиалок на библиотечной стойке…
Потом. Воспоминания – потом.
– Бойцы уже ждут, – закончил совещание Сенсей. – Господа педагоги могут быть свободны.
Раздавать инструкции бойцам, обсуждать подготовку к Посвящению и вправлять мозги Косте Десантуре остались Сенсей, Б. К. Дорф и Твердохлебов.
– Вечером у меня, – шепнула Феличе Сенсею, прежде чем покинуть директорский кабинет.
Глава 11,
в которой юная девушка убеждается, что гулять по ночам в одиночестве – не самое романтичное занятие
Какой странный вальс, подумала Виола. С кем же я танцую и где? Словно в ответ на ее мысли вспыхнули свечи: осветили актовый зал школы, недавно покрашенные красные доски сцены, тяжелый занавес, глянцево поблескивающий рояль…
С кем я танцую?!
…и сумасшедше яркие глаза напротив, восторженные глаза герцога Орсино.
Эти глаза манили, притягивали и обещали самое прекрасное на свете безумство – вместе, и этот вальс, и все что угодно – вместе!..
Виола шагнула к нему, ближе, еще ближе…
И проснулась.
Разом, словно фильм оборвался.
Несколько мгновений она не открывала глаз, пытаясь вернуться обратно в сон, так там было тепло и хорошо. Но сон не возвращался, а рядом… рядом что-то мешало. Горячее, большое, оно привалилось сзади и сопело.
Наверняка опять Рауль влез на постель и притворяется плюшевой игрушкой. Бесстыдник!
– Рауль, фу на тебя, – не открывая глаз, буркнула она и пихнула теплое-большое-сопящее локтем.
Сзади заворочалось, вздохнуло и что-то пробормотало. По-русски. И голос был совсем не Рауля.
Виола распахнула глаза.
И замерла, прилипнув взглядом к тому, кто спал рядом.
Это был он. Орсино из сна.
Дон.
Закрытые глаза, полукружья темных ресниц. Едва заметная улыбка. Растрепанные пряди на подушке. Из-под пледа видно голое смуглое плечо.
И его рука у нее на животе. Обнял во сне? И прижал так…
Кровь прилила к щекам. Можно… можно его тоже потрогать? Пока спит?
Осторожно, чтоб не разбудить, Виола провела пальцем по щеке. Укололась о щетину – но больно не было. Даже неприятно не было, наоборот. Ему идет вот так, немного небритым. И зачем он вообще бреется?
А если поцеловать…
И тут позади нее опять завозились и забормотали.
Теплое и уютное наваждение схлынуло, сменившись рассветной зябкой ясностью.
Она села и медленно обернулась. Нарочно медленно, надеясь, что морок растает. Или за спиной все-таки окажется Рауль. Или вчерашний черный пес. Или…
Ариец. Ну да, Ариец. Льняные волосы, рот приоткрыт. Смешно посапывает, шевелит во сне носом, ну в точности как щенок.
И голый. Ну, насколько видно.
Мать их, они голые!
Неужели… неужели что-то… да нет, не может быть, если б что-то было – она бы запомнила? или нет? Может, они вчера просто напились?!
Господи, ужас какой, а стыдно! Как ей утром на них смотреть?!