Ирина Успенская – Бумажные крылья (страница 60)
– Учись рассчитывать силы, светлый шер, – устало сказала Шуалейда. – А то будешь, как некоторые, прыгать выше головы и падать коленками о камень.
– Я не дам тебе упасть, – пообещал Стриж, подхватывая ее на руки, и зашагал к башне Заката.
Глава 30. О вторых шансах
Где-то захлопнулась дверь. Сладкая тяжесть в руках растаяла, сменившись резкой болью в паху и холодом сквозняка. Только в ушах все еще звучало: «Мой Тано», – а его вышвырнуло из наваждения, протащило сквозь время и вероятности, бросило здесь, в темной пустой гостиной.
Мгновенье Дайм сжимал и разжимал пустые руки, не желая верить: то был лишь сон. Но даже во сне Шуалейда звала не его. В реальности же – она зла. Всерьез на него зла…
Даже думать об этом было больно. Не потому что Шу не оценила его стараний спасти ее же любовника, а потому что… ладно. Ни к чему себе врать. Больно – потому что надежда на мир, согласие и любовь на троих растаяла. Теперь их четверо, и все куда сложнее, чем было до инициации Линзы.
Но отступать Дайм в любом случае не намерен. Шуалейде понадобится время, чтобы остыть, подумать и простить то, что Дайм сделал сегодня утром. И чтобы простить Роне. У нее получится. Обязательно. Просто не прямо сейчас.
О том, сколько времени ей понадобится, и что еще, кроме времени, Дайм даже думать не хотел. Надломленная мечта дергала и саднила где-то между ребрами, и милосерднее всего было бы вытащить ее и забыть. Но…
Опять но.
Любить Шуалейду он не перестанет. Хотя бы потому, что любовь к ней делает его чуть более человеком. Совсем не так, как сказочно-романтичная любовь к Ристане позволяла иногда забывать, что он – карающая рука императора. С Шуалейдой он не забывает, нет. Намного лучше. Он может быть собой. Любым собой. И палачом, и офицером МБ, и восторженным влюбленным – сразу. Одновременно. С ней и с Роне. И со Стрижом.
Поэтому – никакой глупой досады на Двуединых за отнятое счастье и никаких проклятий в адрес мальчишки. Наоборот. Дайм будет ценить дар богов. И возьмет все, что дают, с благодарностью.
Просто не сейчас.
Сейчас стоит радоваться тому, что башня Заката впустила его. Потому что хоть Шу и обижена, но не считает его врагом. Это уже много.
Сморгнув остатки сна, Дайм встретился взглядом с гигантским фиолетовым глазом: тот моргнул, сузил зрачок до вертикальной щели – а через мгновение растворился, оставив после себя лишь ровную стену. Правда, еще несколько глаз подглядывали украдкой из-за штор и листьев плюща, а один, самый смелый или любопытный, с подлокотника кресла, на котором Дайм сидел. Не только подглядывал, но и слегка щекотал ресницами край ладони.
Без перчатки.
Дайм сам не понимал толком, зачем их снял. Видимо, что-то нервное. Смешно. Менталист категории дуо, а дергается, словно подросток в ожидании ветреной возлюбленной.
Да уж. Ветреной. Ураганной. Грозы и шторма. Сумрачной шеры, прозванной Хозяйкой ветров и Зуржьей погибелью.
Дайм невольно улыбнулся, вспомнив их первую встречу в Тавоссе.
Втроем.
Он, Шуалейда и Роне.
«Я хочу обоих», – сказала она.
С тех пор она стала еще прекраснее. И они обязательно будут вместе: Дайм, Шуалейда, Роне и Стриж. Четверо ничуть не хуже, чем трое. Ни капельки. Просто немного сложнее.
Снова проявившийся на стене напротив фиолетовый глаз подмигнул Дайму, словно обещая: все будет хорошо, уж я-то знаю. И Дайм ему поверил. От всего сердца. Даже заноза, саднящая между ребер, растаяла, и он смог наконец-то вдохнуть полной грудью и дышать, пить запах грозы и шторма – прохладный, колкий и свежий, словно ардо с маленькими молниями вместо пузырьков…
От послышавшихся за дверью шагов Дайм вздрогнул.
– Мы пришли, мастер иллюзий, – прозвучал хриплый от желания баритон.
И дверь отворилась – а Дайм на мгновение зажмурился.
Вместе с Шуалейдой в башню вошло солнце. Ослепительно яркое и горячее, оно заполнило собой все, вытеснило мысли и чувства – все, кроме восторга и жажды коснуться, слиться с этим золотым светом…
Дайм не сразу осознал, что светится не Шуалейда. Не только Шуалейда. А оба. Шу и Стриж.
Мальчик нес ее на руках, они оба смеялись чему-то и целовались, не замечая ничего и никого вокруг.
Несколько мгновений Дайм не мог не то что слово сказать, он вдохнуть не мог. Завороженный. Ослепленный. Пронзенный насквозь их сумасшедшим счастьем и своей ненужностью.
Не трое, нет. Двое и один. Лишний.
Кажется, это была дурная идея, поговорить с Шу перед отъездом. Надо было написать ей и передать с Герашаном. Ведь все, что касается безопасности короля и заказа на мастера Стрижа, не обязательно говорить лично.
Не обязательно смотреть на чужое счастье, в котором третьему нет места.
И, возможно, не будет.
Слишком плотно, слишком правильно переплелись золото и синева, свет и сумрак, руки с руками, счастье с любовью.
Чужая, прекрасная до слез воплощенная мечта…
С трудом заставив себя отвести взгляд от Шуалейды, соскользнувшей на пол и теперь обнимающей своего Стрижа и телом, и даром, Дайм наконец-то вдохнул. И раскашлялся: воздух застрял в горле ядовитым морским ежом, из глаз брызнули слезы. Как глупо и неловко! Словно в самом деле подросток, а не генерал МБ, Имперский Палач и прочая, прочая.
Однако его не услышали. И не увидели. Слишком занятые собой, они остановились посреди гостиной, раздевая и лаская друг друга – стоны, поцелуи, скольжение обнаженной кожи, нетерпеливая дрожь желания, желания, желания… Оно сияло, вихрилось вокруг них, переливалось всеми цветами радуги, не просто ощутимое, а густое и сладкое – как медовое варенье из грезы, как…
Дайм зажмурился. Бессмысленно и безнадежно. Не видеть все равно не получилось. Чужая страсть обволакивала со всех сторон, втекала жидким медом в легкие, проникала под кожу острой, до судороги, сладостью. Не пускала. Не позволяла пошевелиться. Закрыть глаза… или он уже их закрыл?.. Толку-то! Даже под сомкнутыми веками он видел два силуэта, мужской и женский, сплетенные воедино, и чувствовал каждый их вздох, каждое движение и касание, за обоих, и за обоих задыхался на пике наслаждения – выплескиваясь вовне, из собственного тела, из сознания и памяти, и реальности куда-то…
Белый берег.
Черный песок.
Янтарное солнце.
Два рыжеволосых ребенка… или дракона… или две звезды, двойная звезда – золотая и сине-лиловая, единые и неделимые… и он – планетой на орбите вокруг них, не оторваться, не уйти, не жить без их тепла и света.
Дайма выбросило на берег – на все то же кресло все в той же гостиной? – мокрым и дрожащим, удовлетворенным и голодным от непереносимой пустоты и потери, одиноким и в то же время переполненным чужими взглядами, прикосновениями, цветами, словами, запахами и снова словами…
Слова. Да, слова. Нужно что-то сказать – или исчезнуть молча, пока его не замечают… Нет. Глупо делать вид, что его тут не было. Что он не видел… всего, что видел. И чувствовал. И… давай, светлый шер. Прыгай с обрыва и лети. Или разбивайся.
– Кажется, это становится традицией, – непослушными губами произнес Дайм.
По башне пронесся сквозняк, обиженно взвизгнул и обернул Шуалейду и Стрижа мертвенно-фиолетовым сиянием. Дайм от неожиданности задохнулся: как же больно терять даже иллюзию доверия!
– Прошу прощения, что отвлекаю, – сказал он, поднимаясь с кресла. – Но я ненадолго.
Уже одетая в парадное платье Шу соскользнула на пол и загородила спиной Стрижа. Словно Дайм – враг. Словно он может в самом деле причинить кому-то из них вред. Глупость какая… Он же…