Ирина Тальченко – Тень прошлой любви (страница 13)

Я знал, что поступаю неправедно. Что ломаю её волю, довожу до того самого края, где смешиваются боль и наслаждение. Но в этом безумии была искра того, что я не чувствовал много лет – не просто желания, а любви. Той всепоглощающей, опасной и желанной силы, ради которой можно потерять голову.

Неожиданно из её ослабевших пальцев вырвался стаканчик. Он кувыркнулся в бездну, исчезая в утренней дымке, словно символ рухнувших между нами барьеров. В звуке его падения было что-то освобождающее.

Я резко развернул её к себе, заставив встретиться взглядом. Её глаза с вызовом смотрели на меня – в них горел огонь, но всё её тело выдавало дикий, животный страх. Эта борьба в ней сводила меня с ума.

– Ты обещал не прикасаться ко мне без моего согласия, – выдохнула она, и в её голосе была не уверенность, а мольба, смешанная с отчаянием.

Моя рука скользнула по её щеке, заставив её снова вздрогнуть.

– Я обещал, что не трону тебя, – мои слова прозвучали тихо, но весомо, как обет. – Но прикасаться к тебе я имею полное право.

И прежде чем она смогла что-то ответить, я накрыл её губы своими.

Это не был поцелуй. Это было поглощение.

Жестокий, яростный, безудержный. В нём была вся ярость тех лет, что я прожил в пустоте, и вся боль от её сопротивления. Я пил её стоны, её предательский ответный трепет, её слёзы, что подступили к глазам. Она пыталась оттолкнуть меня, её кулаки уперлись в мою грудь, но это длилось лишь мгновение – тело предало её снова, и пальцы вцепились в мой пиджак, притягивая меня ближе, а не отталкивая.

Мы стояли так, на краю пропасти, и другая бездна разверзлась между нами – бездна того чувства, которое мы оба так отчаянно пытались отрицать. Когда я наконец оторвался, чтобы дать ей вздохнуть, её губы были разбиты, глаза сияли лихорадочным блеском.

Я прижал лоб к её лбу, наши дыхание сплелось в одно целое.

– Вот видишь, – прошептал я, и мой голос был хриплым от страсти, – я не тронул тебя. Это ты сама прикоснулась ко мне. Всей своей ложью. Всем своим страхом. Всей этой бурёй, что бушует в тебе. И я принимаю это. Всё.

Мы вернулись обратно в такси и машина тронулась. В салоне повисло густое, оглушительное молчание. Воздух был тяжёлым, наполненным солёным вкусом её слез и моим желанием. Каждый мускул в моём теле был напряжён, каждый нерв кричал о ней. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу, её дыхание ещё не выровнялось. Я видел отражение её разбитых губ в зеркале заднего вида.

– Ты ненавидишь меня сейчас? – сорвалось у меня. Голос прозвучал чужим, сдавленным.

Она медленно покачала головой,не отрываясь от окна.

– Я не знаю, что я чувствую. Я… никогда так не целовалась.

Эти слова ударили меня сильнее, чем любая ненависть. Это была чистая, незащищённая правда. И она была моей.

Мы ехали, и тишина между нами снова начала меняться. Теперь она была наполнена не неловкостью, а шоком. Шоком от того, что случилось. Шоком от той силы, что вырвалась наружу.

Я взял её руку и сжал в своей.

– Сейчас приедем и ты немного отдохнешь. В обед вместе поедем за ребёнком.

После обеда мы поехали за Ксюшей. Я припарковался у подъезда и остался в машине, дав Ане время собрать дочь. Я ждал, наблюдая за дверью, в которой вот-вот должны были появиться они – мои девчонки. Так странно было осознавать, что это слово теперь имело для меня конкретный адрес и два имени.

Но вместе с этой новой, непривычной теплотой в груди когтями скреблась тревога. Весь день телефон Ани разрывался от звонков и сообщений. Её бывший, Рома, не унимался. Я чувствовал его ярость на расстоянии, как животное чует бурю. Я был более чем уверен – он появится. И я был к этому готов. Никто и никогда не посмеет снова причинить им боль. Никто.

Чтобы унять внутреннее напряжение, я бросил взгляд на заднее сиденье. Там, идеально подобранное и надежно закрепленное, стояло новое детское автокресло. Контраст был поразительным: этот символ заботы и безопасности в моём, привыкшем к скорости и одиночеству, автомобиле. Ксюша должна была стать первым ребёнком, которого я повезу. И от этой мысли по телу разливалось странное, почти отеческое тепло.

Мои предчувствия, увы, не обманули. На горизонте, рассекая пространство размашистыми, агрессивными шагами, появилась знакомая фигура. Рома. Он шёл прямо к подъезду, и по его лицу и осанке было ясно – он пришёл не для разговора.

Холодная волна ярости накатила на меня, сменив мимолётную нежность. Мои пальцы сомкнулись на руле. Наконец-то. Я давно ждал этого разговора.

Я вышел из машины так же неторопливо, как выхожу в своём клубе – полный хозяин положения. Дверь закрылась с тихим щелчком, звучавшим как курок в тишине. Я встал между Ромой и подъездом, заслонив собой ту дверь, за которой были мои девчонки.

Он остановился в паре шагов, сжав кулаки. От него разило дешёвым пивом и злобой.

– А это ещё кто? – сипло процедил он, окидывая меня презрительным взглядом. – Новый кавалер? Анна быстро, сука, нашла себе замену.

Я не ответил. Просто скрестил руки на груди и смерил его взглядом с ног до головы – холодным, оценивающим, как смотрят на неопрятное пятно на дорогом костюме. Моё молчание действовало на него сильнее крика.

– Отойди от подъезда. Я пришёл за своей женой и дочерью, – он сделал шаг вперёд, пытаясь запугать.

Я не дрогнул.

– Жены у тебя больше нет, – мои слова упали, как обледеневшие камни. – А дочь ты не заслужил. Единственное, что ты можешь сделать – уйти. Пока можешь идти сам.

Его лицо исказилось гримасой ярости. Он рванулся вперёд, замахнувшись для удара. Это была его главная ошибка.

Я даже с места не сдвинулся. Левой рукой я блокировал его жалкий удар, а правой – с силой вцепился в его горло, прижав к стене подъезда. Он захрипел, его глаза полезли на лоб от нехватки воздуха и шока.

– Послушай меня внимательно, ничтожество, – мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной ненавистью, что он замер. – Ты больше никогда не подойдёшь к ним. Не позвонишь. Даже не посмотришь в их сторону. Ты – мусор, которого в их жизни больше нет. Я сотру тебя, как никчёмную пыль. Уловил суть?

Я чуть ослабил хватку, позволив ему кивнуть, задыхаясь.

– Если я ещё раз увижу тебя ближе чем за километр от них, – я наклонился к его уху, – ты проснёшься в таком месте, откуда не возвращаются. Или не проснёшься. Это не угроза. Это – обещание.

Я отпустил его. Он, давясь кашлем, осел по стене.

– А теперь исчезни с моего горизонта.

Он пополз прочь, не в силах выдержать мой взгляд. Я не смотрел ему вслед. Я достал телефон и отправил заранее заготовленное сообщение юристу: «Запускайте процедуру. Полный запрет на приближение.»

Только тогда я обернулся к подъезду. В окне первого этажа я увидел Аню. Она стояла, прижимая к себе Ксюшу, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них был не страх. В них было облегчение. И, возможно, нечто большее.

Я кивнул ей, давая понять, что всё кончено и они могу выйти из подъезда.

Глава 12

Мы отправились в магазин – в моей холостяцкой берлоге, кроме кофе и коньяка, особых запасов не водилось. Ксюша держалась на расстоянии, цепляясь за полу маминой куртки. Это не удивило: ребенок только что видел, как я бил ее отца. Всё внутри меня сжалось от одного этого воспоминания. Вернуть бы время назад, только ради того, чтобы избавить её от этого зрелища.

Пока Аня изучала полки, девочка шла рядом, изредка бросая на меня быстрые, настороженные взгляды. Мне нужно было хоть как-то разрушить эту стену. Не для себя – для неё.

– Ксюша, – мягко начал я, присев на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. – А почему ты себе ничего не выбираешь? Разве не хочется сладкого? Или, может, игрушку?

Она перевела глаза сначала на маму, потом снова на меня. Её голосок прозвучал тихо, но очень чётко, как заученный урок:

– Когда у мамы будут денежки, она мне разрешит выбрать шоколадку. Если она ничего не говорит, значит сейчас у неё нет возможности купить мне. Правильно, мама?

Я поднял взгляд на Анну. В её глазах читалось всё: смущение, жгучий стыд и усталая покорность судьбе. Сердце во мне упало и разбилось о ледяное чувство ярости.

– Да, солнышко, – голос Анны дрогнул. Она поймала мой взгляд и, кажется, сделала над собой усилие, чтобы выпрямиться. – Сегодня у мамы… у нас есть деньги. Можешь выбрать себе что захочешь. Я вышла на работу, теперь мы сможем позволить себе шоколадку. Не считая.

Она произнесла это, глядя прямо на меня. Этот взгляд – полный унижения от собственной «милостыни» – добил меня. Они экономили на ребёнке. На куске шоколада. Под одной крышей с тем ничтожеством. Челюсти свело так, что заиграли желваки. Я встал, переводя дух, чтобы прогнать черноту.

– Нет, – сказал я твёрдо, обращаясь уже к Ксюше и изо всех сил сглаживая интонацию. – Так дела не пойдут. Я вас пригласил, значит, плачу я. Поэтому вот наш план: сначала – в кондитерский отдел за самым большим и красивым тортом. Потом – в детский мир за самой лучшей куклой. Какую захочешь. Договорились?

Ксюша замерла, широко раскрыв глаза. Медленно, как заворожённая, она повернулась к маме.

– Мамочка… можно?

Анна молча кивнула, и на её губах дрогнула слабая, беззащитная улыбка. А Ксюша… Ксюша издала такой тихий, счастливый писк, что что-то твёрдое и ледяное внутри меня треснуло и растаяло. В этом восторге, в этих сияющих глазах была такая простая, чистая правда, что я захотел одного: видеть это каждый день. Любой ценой.