Ирина Суздалева – В разводе. Ты забрал мою жизнь (страница 38)

Дмитрий смеется.

Негромко.

Так, что по коже проходит дрожь.

— Во-первых, нормы общества, Алла Сергеевна. Если ты ведешь бизнес, то тебе будут больше доверять, когда у тебя есть семья, — он вытирает пальцы белой салфеткой и снова берется за краба. — Во-вторых, иногда приятно приходить домой на все готовое. Там уют, ужин, чистая постель, женщина, которая смотрит на тебя влюбленными глазами. А на стороне можно получать секс без чувств, без обязательств и без этой вашей вечной драмы.

Смотрю на него и не могу поверить, что такие люди, как Дмитрий, действительно существуют не в карикатурах, а в реальной жизни.

— Любовь, значит, отдельно, секс отдельно? — уточняю, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости.

— Любовь? — он морщится, будто я произнесла что-то неприличное. — Женщины любят выдумывать красивые слова. Мужчины устроены иначе. В мужской природе полигамия, дорогая. Просто одни это признают, а другие врут своим женам убедительнее.

— Удобная философия для кобеля, — не выдерживаю, выплевываю.

Дмитрий поднимает на меня глаза, продолжая жевать.

На секунду в его лице мелькает злость, но потом он снова улыбается. Хищно, самодовольно.

Его улыбка пугает. Потому что мужчина не выходит из себя. Он играет. Наслаждается. Давит туда, куда больнее.

— А ты тоже верила, да? — спрашивает он мягко. — Что твой мужчина особенный. Что ради тебя изменится. Что любовь все победит. Даже почку ему отдала, насколько я слышал. Или не почку? Печень? Неважно. Отдала часть себя, а он все равно ушел к твоей сестре.

Внутри все обрывается.

Дмитрий знает, куда бить. Значит, Лев рассказал? Или кто-то еще? Или этот мерзавец настолько хорошо подготовился к встрече, что раскопал все, чем можно размазать меня по полу?

Дыхание застревает в груди. Горло сжимается так сильно, что несколько секунд не могу вдохнуть. Перед глазами вспыхивает больничная палата, белый потолок, Лев у моей кровати, его усталый взгляд. Потом Кристина. Ее голос. Ее живот. Ее рука на его руке.

Нет.

Только не сейчас.

— Это еще одно доказательство, что я прав, — Дмитрий наклоняется вперед, понижая голос. — Бабы действительно верят в сказки, а потом удивляются, когда мужчины оказываются не принцами.

Хочется ответить.

Хочется вонзить в него все слова, которые скопились под ребрами.

Но язык будто тяжелеет.

Странно.

Снова медленно тянусь к стакану с водой и делаю глоток. Вода прохладная, почти ледяная, но во рту почему-то остается металлический привкус. Будто я не воду пью, а страх. Или кровь. Моргаю, пытаясь сфокусироваться на лице Дмитрия, но контуры его фигуры на секунду плывут.

Наверное, нервы.

Слишком много нервов.

— Не нравится вино? — мужчина замечает мой жест и прищуривается. — Я же сказал пить.

— А я сказала, что мне нельзя, — ставлю стакан обратно, стараясь не показать, что пальцы дрожат.

— Упрямая, — Дмитрий качает головой и снова вытирает руки салфеткой. — Но это даже забавно. Пока.

От его “пока” внутри становится холодно.

Снова отмечаю, что ресторан пуст. Ни одного случайного гостя. Ни одного лишнего голоса. Только официант где-то у стены, Лев за соседним столиком, Дмитрий напротив и этот странный, вязкий шум в ушах, который с каждой минутой становится громче.

Мне нехорошо.

Не просто тревожно. Не просто неприятно.

Именно физически нехорошо.

Сначала появляется тяжесть в затылке. Потом слабость в руках. Потом странная ватность в ногах, будто тело постепенно перестает слушаться. Смотрю на стол, на приборы, на темную поверхность вина в бокале, и все чуть смещается, расплывается по краям.

Черт.

Нет.

Только не это.

Дмитрий тем временем достает телефон и ставит его на стол камерой ко мне.

— Так, — он аккуратно поправляет телефон, наводя объектив на мое лицо. — Сейчас ты скажешь правильные слова.

Пульс ударяет в виски.

— Какие еще слова?

— Те, которые должна сказать женщина, осознавшая свою ошибку, — Дмитрий лениво достает из внутреннего кармана сложенный лист и разворачивает его передо мной. — Прочитаешь. Спокойно. Без истерик. Скажешь, что перегнула, что неправильно поняла мое внимание, что разрушила мою семью из личной обиды. Что мужчины иногда бывают резкими, но в целом правы, а ты повела себя недостойно. Еще добавишь, что мы с тобой остаемся друзьями.

Меня мутит сильнее.

— Вы больной, — кое-как выдавливаю из себя.

— Осторожнее, — он чуть наклоняет голову, и в его глазах появляется жесткий блеск. — Ты ведь не хочешь все испортить на финише.

Перевожу взгляд на Льва.

Бывший смотрит на нас. Напряженно. Мрачно. Но не вмешивается.

Не вмешивается.

Конечно.

А я понимаю, что спасения ждать неоткуда. Его не стоит ждать н от бывшего мужа, который сам привел меня сюда, ни от официанта, который делает вид, что его нет, ни от Андрея, которому я не ответила, потому что решила справиться сама.

Сама.

Если сама себя не спасу, не спасет никто.

Но как спасать себя, когда пальцы уже почти не слушаются, а язык становится чужим?

Беру лист. Буквы расплываются. Сначала слегка, потом сильнее. Вдыхаю, пытаюсь собрать строчки в слова, но они утекают, разъезжаются, прыгают перед глазами. Горло пересыхает. Под ребрами поднимается тяжелая, липкая паника.

— Читай, — Дмитрий упирается локтем в стол и улыбается. — Начинай с “Я, Алла Сергеевна…”

— Что вы сделали? — спрашиваю, собственный голос звучит странно. Глухо. Смазано. Будто через слой ваты.

Дмитрий медленно убирает лист из моих пальцев.

— Ты же не думала, что отделаешься простыми извинениями? — лицо мужчины приближается, расплываясь в темном пятне. — Нет, моя дорогая. Тебя ждет куда более унизительная расплата.

Пытаюсь встать, но тело не слушается.

Стол дергается перед глазами. Бокал опасно звенит. Где-то сбоку резко двигается Лев, кажется, поднимается, но скрип его стула доносится будто издалека. Очень далеко.

Дмитрий выключает видео и убирает телефон.

— Такая, после которой ты поймешь, каково это — переходить дорогу сильным мужчинам.

Хочу закричать.

Позвать на помощь.

Оттолкнуть мужчины.