Ирина Стрелкова – Меч полководца (страница 24)

Оставалось одно — штурм. Прямая лобовая атака Перекопских п Чонгарских позиций. И удар в тыл врангелевцам, обороняющим Перекоп, — через Сиваш, на Литовский полуостров, единственное уязвимое место Крымской крепости.

Подъезжая к Перекопу, Фрунзе издалека увидел длинный вал, поднявшийся над степью метров на двадцать. Перед валом тянулся широкий ров, и вся степь заросла паутиной колючей проволоки. И все подступы к валу белые заминировали. И вся равнина перед валом простреливалась из их орудий и пулеметов. Кроме обычных орудий, на Турецком валу стояли дальнобойные, морские, снятые с военных кораблей. К тому же крейсировавший в Каркинитском заливе флот белых тоже мог обстреливать весь перешеек.

51-я дивизия, преследовавшая врангелевцев от самой Каховки, уже пыталась с ходу ворваться на Турецкий вал. Но после нескольких неудачных атак отошла. Впереди остались только части боевого охранения.

Начдив-51 Блюхер доложил командующему, как будет организован штурм. Сначала пойдут саперы и гранатометчики, они сделают проходы в проволочных заграждениях. За ними двинется основная цепь пехоты. А за нею — еще три цепи. Словом, штурмовать Ту-редкий вал будет пять волн. Сейчас бойцы обучаются расправляться с колючей проволокой.

В Строгановке, в штабной хате Фрунзе беседовал с Иваном Ивановичем Оленчуком, местным жителем, добытчиком соли.

— Сколько верст от Строгановки до того берега? — спрашивал Фрунзе Оленчука.

— В узком месте верст десять, — отвечал Оленчук. — Если на Литовский полуостров держать.

— Вот, вот, на Литовский, — сказал Фрунзе, измеряя по карте, — и у меня получается восемь верст. Проведете наших красноармейцев через Сиваш?

— Можно, — согласился Оленчук. — Был бы ветер западный, чтобы воду в Азовское море согнал. Тогда пройдем. Отчего же не пройти.

Он топтался, неловко размахивая руками, хотел, чтобы Фрунзе поверил, что он, Оленчук, надежный и расторопный проводник. Но где-то в глубине души прятался страх. Гиблое место этот Сиваш. Да и на Литовском белые сидят — не пряниками встретят.

Ветер дул с запада. Все больше обнажалось серое дно Сиваша. Мороз подсушивал топь. В ночь на 6 ноября Оленчук с саперами начал ставить вешки вдоль брода.

— Главное дело, — говорил Оленчук, — чтобы в прогноину не угодить. Враз засосет.

Черные ямы — прогноины — попадались все чаще. Кто-то, вскрикнув, провалился по горло.

— Тихо! — цыкнул шепотом командир. Они были уже под самым носом белых.

В этот самый час Фрунзе выехал из Строгановки в штаб 51-й дивизии. Подъезжая, услышал отчаянную пальбу.

— Нервничают белые, — докладывал командующему начдив Василий Блюхер. — Темно, так они кусты за цепи красных принимают и давай палить. Снарядов-то у них хватает.

Насчет снарядов было сказано неспроста. Боеприпасов у красных бойцов, как всегда, недоставало. Не помнил Фрунзе такого сражения, чтобы вдосталь было у его армий и снарядов и патронов. И тут еще застряла где-то в степях Таврии тяжелая артиллерия, а без хорошей артиллерийской подготовки ни один военачальник но решится идти на штурм. Но артиллерия застряла безнадежно, Фрунзе видел сам, что белые, отступая, разрушили все железнодорожные пути, взорвали все мосты. Значит, надо было начинать теми орудиями, что смогли подтянуть.

Фрунзе собрал командиров частей, стоявших перед Турецким валом. Он сказал слова, каких еще никогда не говорил перед боем:

— Или я увижу вас на валу, или не увижу совсем.

Один из командиров ответил за всех:

— Мы будем на валу.

Наступило 7 ноября. На 7-е Фрунзе назначил штурм. Он знал, что в день третьей годовщины революции бойцы будут биться беззаветно.

Штаб фронта оставался в Строгановке, откуда должна была начаться переправа через Сиваш.

В десять часов вечера Фрунзе вышел из штабной хаты. Был он в кожаной куртке, в любимой туркестанской папахе. Ветер швырнул ему в лицо снежные иглы. Зима. Никогда не приходила она так рано в Крым.

С митинга в честь третьей годовщины Октября бойцы уходили к Сивашу. Шел с ними и Оленчук. Под ногами похрустывал тонкий лед. Над Сивашем сгущался серый туман. Передние скрылись в туманной мгле. Они уже ступили на илистое дно Сиваша.

Войцы двигались узкой колонной, орудия тащили на руках. Ночь была морозная, а с бойцов градом лил пот. Запрещено было курить, разговаривать. Под ногами чавкала грязь. Сквозь дыры в обуви соль жалила стертые в походе ноги. Над головами бойцов в тумане путались лучи прожекторов — белые настороженно прощупывали Сиваш. Время от времени их пулеметчики посылали в туман длинные очереди. Одна очередь случайно полоснула по колонне бойцов. Раздался приглушенный стоп.

— Умирать, не вскрикнув! — полетел по рядам приказ.

Передние уже подходили к Литовскому полуострову. В воде стояли колья, опутанные проволокой. На проволоке были подвешены пустые консервные банки, они предательски загремели, и сразу же сюда, как огромный меч, опустился луч берегового прожектора, К нему сбежались другие лучи. С берега ударили орудия. Снаряды рвались, взметая столбы соленой жижи.

Бойцы резали проволоку, закидывали ее шинелями. Падали на гнилое дно и снова поднимались в атаку.

К двум часам ночи Фрунзе получил донесение: выбрались на берег Литовского полуострова, выбили белых из укреплений, залегли, ожидая подмоги. Теперь, когда завязался бой в тылу у врангелевцев, надо было решительно атаковать Турецкий вал. Фрунзе сел в автомобиль, сказал шоферу:

— На Перекоп.

…Утром все пушки, какие были, начали обстреливать Турецкий вал. Саперы подорвали первые линии проволочных заграждений. Цепи бойцов поднялись в атаку. Ураганный огонь противника отбросил их назад. Еще одна атака. Еще! Когда откатывались назад, пулеметчик Ермаков потерял курок своего кольта. А без курка куда он годится, пулемет. Ермаков под пулями пополз искать. Его ранило в руку, но он упрямо шарил по траве и нашел курок. А когда нашел, отодрал лоскут от нижней рубахи, смочил его собственной кровью, поднял на палке и пошел во весь рост, крича в сторону белых:

— Эй вы, паразиты! Убейте меня, но красного знамени вам никогда не убить!

Красного знамени не убить. С этими словами сражались и умирали дружинники Пресни. Святые бессмертные слова! Они напомнили командующему, как давно начата война, которую он должен нынче завершить победой — окончательной и бесповоротной.

…Все яростнее атаковали Турецкий вал полки 51-й дивизии. С каждой атакой отчетливей обозначались ходы, пробитые в оборонительных укреплениях белых.

В штаб Блюхера позвонили из Строгаиовки:

— Где командующий?

Телефонист протянул Михаилу Васильевичу накалившуюся в кулаке трубку.

— Ветер переменился! Вода прибывает! — сообщили из Строгаиовки.

— Сейчас выезжаю к вам, — сказал командующий. Автомобиль командующего летел на предельной скорости. Вот показалась Строгановка, а за ней Сиваш.

…По дну Сиваша с шорохом ползла вода. Она затопила брод, по которому продолжали двигаться к Литовскому полуострову узкие колонны бойцов. Части, сражавшиеся там, могли оказаться отрезанными.

— Связь с Литовским есть? — спросил Фрунзе.

— Есть, — ответили в штабе. — Связисты стоят в воде, держат провод в руках. Иначе нельзя — соль его съест.

— Передайте на Литовский. Высылаю им на подмогу конницу из своего резерва.

Конница спустилась в Сиваш. Кони шли по брюхо в соленой жиже. Вода продолжала прибывать, но по-прежнему живыми вешками стояли от Строгановки до Литовского связисты.

По приказу командующего из ближних сел потянулись к Сивашу телеги с соломой. Мужики начали возводить поперек Сиваша преграду наступавшей воде. Но долго ли простоит их преграда.

— Что на Литовском?

— Белые нажимают. У наших боеприпасы на исходе. Подвозить их все труднее. Вода уже по грудь человеку.

Фрунзе приказал вызвать но телефону штаб Блюхера.

— Сиваш заливает водою. Наши части на Литовском полуострове могут быть отрезаны. Необходимо захватить вал во что бы то ни стало.

— Будет исполнено, товарищ командующий, — коротко ответил Блюхер. Много тяжелых, жестоких боев прошел он со своей дивизией. Но такого жестокого еще не было. Старые товарищи — с кем вместе партизанил, с кем брал Пермь, с кем отвоевывал Сибирь, кого пуля, казалось, и взять не могла, — погибли на его глазах, на узкой просоленой полосе земли под названием Перекоп. Но начдив знал: еще два-три часа безуспешных атак, и тогда неизвестно, кто возьмет верх, красные или белые. И он отдал приказ своим полкам идти на приступ, на последний и решительный, как поется в «Интернационале».

Ночной плотный туман опустился на землю. Красная артиллерия смолкла, боясь обстрелять своих же бойцов. Белые били вслепую, и от этой ночной слепоты, от страха все сильнее и сильнее становился их пулеметный огонь. А командирам даже не видно было, кто упал из красных бойцов, а кто еще идет.

Перед цепью бойцов, идущих на правом фланге, открылась черная глубина — ров. Они скатились в ров и поняли, что здесь нет никакой возможности выбраться на вал. Стены были крутые, выложенные плотно кирпичом. Пошли по дну рва к морю. Не увидели, а почуяли по сгустившейся сырости, что выходят к воде. Залив был у берега опутан колючей проволокой. Красноармейцы брели по пояс в воде, пока не кончилась колючая изгородь, и тогда свернули на огонь вражеских батарей, в тыл Турецкому валу. Мокрые, закоченевшие вылезли на берег метрах в ста позади вала. С хриплым «ура» пошли в штыки. Гранатами глушили блиндажи. Вырвались на вал. А там уже шла рукопашная схватка. Бились с белыми те, кто поднялся на вал по штурмовым лестницам, по ступеням, вырубленным саперами, по плечам товарищей… В ночной тьме красные бойцы узнавали своих по хриплому: «Даешь Крым!»