Ирина Стрелкова – Меч полководца (страница 13)
— Соня! — спохватился Михаил Васильевич. — Познакомьтесь. Это мой старый товарищ — Степа Каширин. А это, Степа, жена моя, Софья Алексеевна.
— Очень приятно, — чинно поклонился Степа. — Разрешите вас поздравить… С семейным счастьем. Со счастливым возвращением.
— Спасибо, Степа. Вот именно, со счастливым…
Да, теперь он мог вернуться в Шую — не тайком, а открыто, вместе с женой. Они с Соней поженились в Минске, где он жил под фамилией Михайлова. Михаил Васильевич сам вручил новый паспорт своей жене, сам написал в нем: «Софья Алексеевна Михайлова-Фрунзе». Ведь в Минске, сразу же, как только стало известно, что царя свергли, Совет назначил Михаила Васильевича начальником милиции. Занятная тогда случилась история. Его отряд разоружил полицию, и Михаил Васильевич расположился в кабинете полицмейстера. Выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел… срочное предписание: арестовать некоего Михайлова, проживающего там-то. Всего лишь на день опоздали шпики, а то встречать бы ему Февральскую революцию в тюрьме…
Минские товарищи не хотели его отпускать. Он был там членом комитета Западного фронта, депутатом Минского Совета, одним из редакторов большевистской «Звезды», делегатом от белорусских крестьян на Всероссийский съезд крестьянских депутатов.
Но как раз на съезде, в Петрограде, в конце мая 1917 года он встретился с Лениным.
— Вам надо вернуться в Шую, — сказал Ленин. — Там почти никого не осталось из старых опытных работников.
— Да, разметало всех но тюрьмам, по ссылкам… А многих и в живых уже нет…
Вспомнилась ему тогда самая тяжелая утрата — Павел Гусев, вместе с ним осужденный на каторгу и отбывавший ее во Владимирской тюрьме, умер в тюремной больнице от чахотки.
Помнят ли в Шуе Гусева? А Арсения помнят ли? Столько лет прошло…
Сейчас поезд остановится у деревянного маленького вокзала, и откроется горбатая улочка, по которой когда-то батальон солдат и казачья сотня вели арестованного Арсения…
Честное слово, такой встречи Михаил Васильевич не ожидал! Вся площадь за вокзалом была полна народу. На двух палках колыхалось кумачовое полотнище:
ПРИВЕТ АРСЕНИЮ («ФРУНЗЕ»).
Здесь он опять был Арсением. Его настоящую фамилию в Шуе и в Иваново-Вознесенске еще долго писали вот так, в кавычках, а на всех собраниях и митингах привычно объявляли:
— Слово имеет товарищ Арсений.
Арсения выбрали председателем Шуйского Совета, председателем городской думы, председателем земской управы. В Петрограде еще правило буржуазное Временное правительство, а в рабочей Шуе во главе всех органов власти — новых и старых — стоял большевик Арсений. Город ткачей стал называть себя Шуйской республикой.
Шуйская республика готовилась воевать с Временным правительством. Двадцать тысяч солдат Шуйского гарнизона встали на сторону большевиков. В Совете шла запись в Красную гвардию. На городской площади Михаил Васильевич вел с красногвардейцами строевые занятия. Степа Каширин, уже без бороды, в штатском полупальто, пришел как-то поглядеть на эти занятия.
— Откуда ты военной премудрости понабрался? — спрашивал он Михаила Васильевича. — Со стороны поглядеть, ты вылитый офицер, ваше благородие…
— В 57-й артиллерийской бригаде, — козырнув, отрапортовал Степе Михаил Васильевич, — и у орудий довелось постоять, и к штабным работам допускали. Жаль, что пришлось бежать из бригады через два месяца, — добавил он, — шпики по моим следам шли.
— Так ты своей охотой в окопы полез? — заинтересовался Степа.
— Признаться, да, — немного смущенно сказал Михаил Васильевич. — Я всегда любил военное дело. Но при царизме как-то стыдно было говорить об этом. А теперь, понимаешь, другое отношение. Теперь у нас своя Красная гвардия. Помнишь, как в нашем первом уставе боевой дружины… «Ядро будущей революционной армии восставшего народа».
— Помню, — кивнул Степа и деловито закончил: — Выходит, что не отвоевался я еще.
Назавтра и он пришел записываться в Красную гвардию — пришел во фронтовой шинели, с винтовкой.
— А это у тебя откуда? — спросил Михаил Васильевич, указывая на винтовку.
— Из окопов прихватил! — отозвался Степа.
— Ну и запасливый, — засмеялись все вокруг.
…Телеграммы, которые пришли в Шую на рассвете 26 октября, дежурный телеграфист вручил главе Шуйской республики Арсению. На желтых тонких листках было торопливо нацарапано карандашом: Временное правительство низложено. Вся власть в руках Военнореволюционного комитета.
Фрунзе бережно держал в руках тонкие легкие листки, снова и снова перечитывал короткое сообщение из Петрограда. А за окном уже светало. Пришел день, которого он ждал всю жизнь.
— На площадь! Зовите весь город на площадь к Совету!
ПЕРВАЯ КРЕПОСТЬ
В Шуе Советская власть победила без единого выстрела. Председатель городской думы Фрунзе распустил думу. Председатель земской управы Фрунзе объявил, что управа больше никому не нужна. Главной городской властью стал Совет во главе со своим председателем Михаилом Васильевичем Фрунзе.
А в Москве шли ожесточенные бои. Враги революции хотели захватить власть в Москве и потом двинуться на Петроград.
Вести из Москвы были тревожные и неясные. Телефонная связь работала плохо. Михаил Васильевич первым же поездом отправился в разведку.
В Москве пальба шла такая, как на фронте. Ухали пушки, бомбометы, слышались гулкие взрывы ручных гранат, захлебывались очередями пулеметы. На улицах, как в 1905 году, были сложены баррикады. А бывалые фронтовики, разобрав булыжные мостовые, вырыли окопы.
На площади перед Московским Советом горели костры. Солдаты раздавали с грузовика винтовки рабочим-красногвардейцам.
Фрунзе быстро взбежал по ступенькам парадной лестницы, на которых толпился народ. В одной из комнат он увидел несколько человек, склонившихся над картой Москвы. Остриями карандашей водили они по лабиринтам улиц и переулков.
— Вот здесь засели юнкера. А тут уже паши…
Фрунзе подошел ближе, склонился над картой, узнавая знакомые улицы, запоминая, где свои и где юнкера. И вдруг, глянув за зеленый обод Садовых улиц, Михаил Васильевич увидел исчерченный полу-стершимися карандашными пометками район Пресни, увидел, что есть отметина и на том самом месте, где он с дружинниками оборонял одну из последних московских баррикад.
И тогда он узнал эту карту — карту уличных боев 1905 года. Значит, кто-то берег ее двенадцать лет. Кто-то твердо верил, что она еще пригодится.
Внутри зеленого обода Садовых пестрели свежие пометки. Отряды красногвардейцев атакуют почтамт, телеграф, телефонную станцию. Надо как можно скорее вышибить юнкеров из этих важнейших пунктов. А главное — из захваченного юнкерами Кремля. Вот где сейчас решающий участок сражения!
Красногвардейцы из Шуи могли прибыть только через сутки, не раньше. Ждать в бездействии было не в характере Михаила Васильевича Фрунзе. Он узнал в Московском Совете, что самое напряженное положение сложилось у гостиницы «Метрополь». Юнкера, засевшие там, держали под огнем всю площадь между гостиницей и двумя театрами — Большим и Малым.
«Метрополь» был как последний заслон перед крепостью — Кремлем.
— Разрешите присоединиться к какому-нибудь из московских отрядов! — обратился Фрунзе к товарищам, склонившимся над картой.
Один из них поднял голову, взглянул удивленно. Фрунзе этот взгляд понял так: «А зачем еще спрашивать? Присоединяйтесь».
Придерживая хлопавшую по боку кобуру маузера, он выбежал на улицу. Перед Советом строился красногвардейский отряд.
— Михайлов? Вы ли?
Вот повезло! Красногвардейцами командовал молодой прапорщик, которого Фрунзе знал по Западному фронту.
Михаил Васильевич вместе с отрядом зашагал по Столешникову, по Петровке — к «Метрополю».
У Большого театра площадь была изрыта окопами. С чердака Малого театра по «Метрополю» бил пулемет. Ударили по разу пушки, стоявшие по обе стороны Большого театра. Начисто вылетели стекла из окон гостиницы, из широких угловатых витрин. Юнкера ответили огнем бомбомета.
— Уж который день бьемся, — говорил рабочий-красногвардеец, укрывавшийся вместе с Фрунзе в подъезде Малого театра. — Вон там, у лошадей, — он показал на колесницу Аполлона, венчавшую колоннаду Большого театра, — прямо под копытами наш пулемет стоял. Так эти гады обстреливать театр начали. Ну, наши и слезли. Жаль, если попортят такую красоту.
Узкими коридорами, переходами, лестницами Фрунзе добрался до чердака Малого театра. У пулемета, высунувшего шустрое рыльце в чердачное окно, лежали несколько солдат. Короткими очередями хлестали они по окнам «Метрополя».
— Вот что, — сказал Фрунзе солдатам, — сейчас пушки вовсю заговорят. А вы уж строчите без передышки. Чтоб никто и носа не высунул! Понятно?
— Чего уж понятнее, — ответил один за всех. Никто из лежавших у пулемета не спросил Фрунзе, кто он такой, почему командует. Как-то сами догадались, что пришел дельный человек, который собирается прижать юнкеров сильным огнем и под прикрытием пушек и пулемета атаковать гостиницу.
И те, что сгрудились внизу, у Малого театра, тоже без лишних слов признали, что командует ими не столько молодой прапорщик, с которым они сюда пришли, сколько тот человек, который присоединился к ним но дороге. Кто он, откуда, как его зовут — никто не знал. Одет он был как солдат и по всему походил на солдата— бывалого и обстрелянного.