Ирина Стрелкова – Меч полководца (страница 11)

За ним явились в неурочный час:

— Фрунзе, выходи!

В коридоре он крикнул:

— Прощайте!

Камеры смертников отозвались:

— Прощай, Арсений!

Арестованные били табуретами в кованые двери, зарешеченные окна:

— Товарищи! Арсения уводят на казнь!

Поднялась вся владимирская тюрьма.

— Прощай, Арсений!

Его вели бесконечными коридорами, лестницами. Он шел строго выпрямившись, глядя прямо перед собой. «Спасибо, товарищи, за то, что не оставили вы Арсения одного в эти тяжкие, в эти последние минуты…»

Конвойные свернули к тюремной конторе. Зачем это? Наверное, последние формальности… Вот и адвокат. Бросился на шею, обнимает…

— Вы спасены! Приговор отменен!

— Не надо меня утешать, — отшатнулся от него Фрунзе. — Не надо гуманно готовить к смерти. Пусть палачи делают свое дело.

— Приговор отменен! — повторял адвокат. — Неужели вы меня не слышите?

Он все слышал. Но жизнь возвращалась к нему медленно, медленно. Как будто его успели убить и теперь воскрешали живой водой…

Приговор не был отменен окончательно. Только отсрочили казнь. Дело о покушении на Перлова отправили на доследование. Царский суд искал новые улики против Фрунзе. Новых свидетелей, которые не собьются.

Следователи не торопились. Ведь обвиняемый все равно был у них в руках, сидел за решеткой.

Сестра Людмила приезжала на свидания, привозила книги. Она была худенькая, измученная хлопотами, в чиненых-перечиненых ботинках.

— Спасибо, что пришла, — ласково говорил ей брат. — Спасибо за книги. Привези еще, вот список.

Он был всегда такой спокойный и веселый, что Людмиле становилось легче.

— Смотри, чтобы маму никто не уговорил писать прошение царю. Она столько раз ходила за нас кланяться.

— Не надо, — тихо соглашалась Людмила.

5 февраля 1910 года во Владимире начался суд над иваново-вознесенскими большевиками.

— Примерным поведением на этом суде, — сказал следователь Михаилу Васильевичу Фрунзе, — вы можете повлиять и на приговор предстоящего вам затем военного суда…

Но вопреки расчетам следователя Фрунзе не пожелал вести себя «примерно». Он держался на суде смело, выступил с яркой революционной речью. И другие товарищи, глядя на него, вели себя все увереннее, дружнее.

Фрунзе приговорили к четырем годам каторги. Но он понимал, что главная расправа — впереди.

Товарищей угнали на каторгу, а Фрунзе остался во Владимирской тюрьме. Ждать военного суда. 22 сентября 1910 года состоялся суд. И снова не было у суда никаких доказательств, что стреляли в Перлова Фрунзе и Гусев…

— …к смертной казни через повешение… — монотонно прочел секретарь суда.

Опять камера смертников.

Опять ночи в мучительном ожидании, шаги на рассвете, прощание с товарищами, уходящими на казнь…

Разрешено прощальное свидание с Людмилой, с Костей. Фотография, сделанная в тюрьме, послана матери.

Сколько ему еще осталось жить? Он считал не годы, а дни, часы. Но все равно каждое утро упрямо садился за книги. И каждый день был как выигранное сражение.

Оп боролся со смертью один на один в глухом безмолвии корпуса смертников.

А на воле товарищи боролись за жизнь Михаила Фрунзе. В его защиту выступил писатель Владимир Короленко. Профессора Политехнического института не забыли студента, который так редко появлялся в аудиториях и так блестяще отвечал на экзаменах. Они были поражены, узнав, что Михаил Фрунзе провел эти годы не в уединении, за книгами, а в напряженной, опасной подпольной борьбе. Этот юноша может стать гордостью русской науки! Ученый совет института обратился с ходатайством сохранить жизнь Михаилу Фрунзе.

Владимир — Москва — Петербург — Владимир. Казалось, Людмила успевала быть одновременно всюду — с протестами, просьбами, заявлениями…

И вот Людмила плачет, уткнувшись в грубую куртку Михаила:

— Отменили… Отменили казнь.

Смертную казнь Михаилу Фрунзе заменили шестью годами каторги.

Каторга! Какое страшное слово! А для него оно прозвучало как «жизнь».

ГОДЫ

В неволе Михаилу Васильевичу Фрунзе исполнилось двадцать три года.

Двадцать пять…

Двадцать шесть…

Двадцать семь…

Двадцать восемь…

Двадцать девять…

Лучшие годы жизни.

Двадцать…

Несколько раз он пытался бежать с каторги, но неудачно. Обострилась болезнь желудка. Слезились глаза. Кашель становился все мучительнее. Даже не склонный к жалости тюремный врач признал: туберкулез легких. Но Фрунзе держался стойко. Близился день освобождения.

ИЗ ПИСЕМ НА ВОЛЮ

Знаете, я до сих пор как-то не верю, что скоро буду на свободе. Ведь больше 7 лет провел в неволе и как-то совсем разучился представлять себя на воле. Это мне кажется чем-то невозможным. Я страшно рад, что к моменту освобождения не превратился в развалину. Правда, временами, хвораю и даже сильно, но теперь в общем и целом чувствую себя совершенно здоровым. Одно меня удручает — это глаза. Болят уже более 4 лет. Неужели же не вылечу их на воле? Сейчас все время ощущаю прилив энергии. Тороплюсь использовать это время в самых разнообразных отношениях…

…Я ведь чем-чем только не был на каторге. Начал свою рабочую карьеру в качестве столяра, был затем садовником, огородником, а в настоящее время занимаюсь починкой водопроводов, сигнализации и, кроме того, делаю ведра, кастрюли, чиню самовары и пр. Как видите, обладаю целым ворохом ремесленных знаний…

…Итак, скоро буду в Сибири. Там, по всей вероятности, ждать долго не буду. Не можете ли… позондировать почву, не могу ли я рассчитывать на поддержку… на случай отъезда из Сибири. Нужен будет паспорт и некоторая сумма денег… Ох, боже мой! Знаете, у меня есть старуха мать, которая ждет не дождется меня, есть брат и 3 сестры, которые мое предстоящее освобождение тоже связывают с целым рядом проектов, а я… А я, кажется, всех их обману.

Весной 1914 года кончился срок каторги. Фрунзе был отправлен в Сибирь, в село Манзурку — «на вечное поселение».

Вечное? Ну уж это как сказать…

В августе 1915 года он бежал из ссылки.

ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

На окраине Читы, у солдатских казарм, маршировали новобранцы, мешковатые сибирские парни. Шел второй год войны с Германией.

В городском саду играл оркестр. Из дощатого сарая, где помещался тир — модная забава в духе военного времени, — слышались выстрелы. Красуясь перед барышнями, читинские кавалеры били по мишеням. На полках сверкали призы — расписные чашки, вазы, пузатый самовар. У тира изнывали мальчишки. Горящими глазами они смотрели на главный приз — охотничью двустволку. Чтобы ее добыть, надо попасть в жестяную утку, которую хозяин тира, безногий отставной солдат, запускал по проволоке.

— У тебя, хозяин, ружья кривые! — с досадой бросил один из кавалеров, прострелявший попусту гривенник.

— Сейчас проверим, — сказал, подойдя к тиру, незнакомый мальчишкам молодой человек, в чиновничьей форменной фуражке. С ним была девушка. Ее мальчишки знали: Софья Алексеевна. Местная, читинская, служит в переселенческом управлении.

— Кто это с ней?

— Недавно приехал. Василенко Владимир Григорьевич, тоже в переселенческом служит, — тут же сообщили мальчишки.

Василенко сдвинул на затылок фуражку.