Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 7)
И вот, много лет спустя, русскому правительству понадобилось доброе имя ученого со всеевропейской славой. Петр Петрович и не догадывался, что зван в Главный комитет по крестьянским делам не потому, что лучше всех в России знает Россию. Он принял за чистую монету либеральные речи графа Ростовцева, возглавлявшего редакционные комиссии по подготовке крестьянской реформы, хотя и знал, что Ростовцев в молодости предал своих друзей-декабристов.
Может быть, Семенову казалось, что Ростовцев хочет искупить вину?
Сам он считал себя обязанным искупить вину предков. С юных лет вместе с представлением о древности фамилии Семеновых — о тех предках своих, что подписывали акт избрания на царство Михаила Романова, служили Петру Великому, сражались под командованием Суворова, были в Бородинском бою, — жила в нем память о зверской жестокости прапрадеда, убитого отчаявшимися крепостными. И прадед тоже беспощадно измывался над слугами, потому и скончался при загадочных обстоятельствах.
Последние годы Петр Петрович много ездил по России, по ее центральным губерниям, слушал разговоры мужиков: «В Пронске-то крепостные своего барина утопили». «На Орловщине, сказывают, барина поймали и семь фунтов землицы ему скормили: ешь, мол, землю нашу...» Возвращаясь из поездок, Семенов находил у себя на столе свежий номер «Колокола», присылаемый всем членам комитета по дозволению царя. «Колокол» требовал освобождения крестьян с землей: без земли какая же воля, что с ней делать? Семенов не хотел соглашаться с «Колоколом», когда тот звал крестьян бунтовать, но тоже считал, что освобождать надо с землей, а без нее куда же мужику деваться? Семенов верил искренне, что постепенные реформы — отмена крепостного права, наделение крестьян землей, просвещение народа — сделают Россию свободной страной.
— Только бы не допустить революции, слепого крестьянского бунта. Вот ведь бунтовал Яик, а тем временем китайский богдыхан воспользовался слабостью восточных рубежей России и прибирал к рукам Среднюю Азию[12] — так рассуждал Петр Петрович Семенов.
— Садитесь поудобнее, Чокан Чингисович, — ласково говорит хозяин. — Я позвонил, сейчас нам принесут чаю. Вы ведь, я знаю, чаевщик. И мы, русские, за Азией вслед привыкли кушать чай, как изволит выражаться одна знакомая барыня. Надо полагать, караванщик ваш тоже ввез в Россию толику сего продукта.
— Всего одиннадцать ящиков. Букаш и Мусабай ничего не выгадали этим караваном. Разумеется, кроме благоволения русского начальства. Мусабай очень горевал, что не смог вывезти из Кашгара самый доходный товар — дабу[12]. Мое присутствие весьма мешало торговле. Мысли о том, как уберечь наши головы, сделали Мусабая чрезвычайно щедрым. Он давал взятки там, где другие купцы не достают кошельков. Я ходатайствую перед правительством о возмещении Букашу и Мусабаю понесенных ими убытков, а также о вознаграждении по заслугам.
— Разумеется! — восклицает Семенов. — Я уверен, что Ковалевский вас в этом поддержит. Букаш Аупов человек редкого ума и тончайший знаток не только дел торговых, но и географии сопредельных России стран.
Слуга, ведущий холостяцкое хозяйство Петра Петровича, вносит чайный прибор.
— Все караванщики — отменные географы! — Валиханов берет с подноса стакан, пьет чай мелкими неспешными глотками. — Чего только не наслушаешься от них у костра на биваке. Они знают на память множество дорог, рек с переправами, горных перевалов, расположение улиц в городах, где еще не ступала нога европейца. С не меньшим толком судят караванщики и о политике. Я имел возможность сверить полученные от них сведения в беседах с кашгарскими учеными людьми, а также с книгами, мною там приобретенными... Кроме Кашгарии, меня весьма интересовало Кокандское ханство. Я привез показания самого прискорбного свойства.
— Разорение былой цивилизации?
— Да!.. Всюду разрушение и невежество. Произвол чиновников безграничен. Малая Бухария превратилась в пустыню с заброшенными водопроводами, каналами и колодцами. На развалинах многовратных городов стоят жалкие мазанки... Библиотеки Самарканда, Ташкента, Ферганы, Хивы, Бухары, обсерватория, основанная внуком Тимура Улугбеком, — все это безвозвратно погибло. Монументальные памятники прошедшей культуры подверглись гонению мулл, как грешная борьба человека с творчеством аллаха... Среднеазиатские владельцы теперь не пишут стихов и не составляют астрономических таблиц, как это делали их предки. Они идут на арену и смотрят, как свирепо дрессированные бараны бьются лбами — до тех пор, пока у одного из бойцов не разобьется череп, а потом в кровожадном волнении бьют своих генералов сорок раз по спине и сорок раз по желудку... При таком состоянии цивилизации понятно, что попытки европейцев поближе узнать Среднюю Азию заканчиваются столь печально... — Валиханов рассказывает Петру Петровичу все, что уже говорил Потанину о судьбе Адольфа Шлагинтвейта, и еще об одном немце, офицере ост-индской службы, который был бит в Кашгаре бамбуками так больно, что два дня не мог садиться на лошадь. Он рассказывает о восстаниях кашгарских ходжей против китайцев, когда режут не столько китайцев, сколько своих же мирных кашгарцев, и о том, как после изгнания ходжей китайцы грабят города и вытаптывают хлебные поля...
Входит слуга, вносит свечи, а хозяин и гость не замечают, сколько уже часов прошло в беседе.
— Северцев Николай Алексеевич был менее удачлив, чем вы, Чокан Чингисович, — говорит хозяин. — В этом году он вернулся из Туркестана, весь изуродованный кокандцами. Его захватили в плен близ Сырдарьи, тридцать один день держали в варварских условиях, саблями изрезали ему лицо, но Северцев и там, в плену, продолжал свои зоологические исследования. Теперь опять собирается в экспедицию в те же края. Что же касается моих надежд проникнуть дальше... Наш вице-председатель адмирал Литке передал мне категорический отказ его величества. Правительство не отпустит денег на экспедицию, опасаясь иметь неприятности с Англией. На Британских островах всеми мерами противятся даже исследованиям России в этом районе.
— ...и сами тем временем поглядывают на Среднюю Азию! — договаривает молодой гость. — Это, Петр Петрович, только подтверждает необходимость для нас, русских, продолжать начатые исследования!
И снова Семенов слушает подробный рассказ Валиханова о кашгарских впечатлениях. Какое обилие новых, неизвестных науке сведений! Какая меткость определений! Какие блестящие результаты дало приобщение сына кочевого народа к европейской науке! Найдутся ли в ученых обществах Англии, Франции, или у немцев столь же яркие фигуры — выходцы из народов, которые принято считать отсталыми? Нет, не найдутся... Петр Петрович счастлив самым большим человеческим счастьем — за огромный успех другого. Замечательному русскому географу всегда будет везти на учеников. Валиханов, Потанин, Пржевальский, Черский — блистательные имена.
Семенову будет суждено пережить многих своих учеников. Он скончался в феврале 1914 года, на самом краешке летосчисления старой России, им изученной и описанной в десятках томов. Вся его многотомная география осталась работать и для другой науки — для истории.
Портрет Макажана
Трубников, выросший единственным ребенком, искренне привязался к подростку. Он побывал на Гороховой, и тамошние воспитатели научили его объясняться с Макы. От них же узнал Трубников, что Макажан Валиханов — сын богатого и влиятельного человека, султана киргиз-кайсацкой Средней орды. Отец мальчика приезжал несколько лет назад в Петербург в составе депутации киргиз-кайсаков. Тогда-то он и привез с собой Макажана, и сам князь Чернышев ходатайствовал перед императором об устройстве глухонемого сына султана Валиханова в училище для воспитания на казенный счет.
Трубников поразился столь необычным в его жизни и неслучайным — как теперь представлялось — совпадениям: гимназистом он видел в праздничной процессии на Невском среди загадочных людей в восточных одеждах, отца маленького Макажана, а старший брат мальчика оказался тем самым таинственным другом Григория Потанина, что недавно заявился в Петербург.
Со старшим братом Макы Трубников имел неприятную встречу на второй день рождества. Макы, хотя и мусульманин, был отпущен из училища на рождественские каникулы. Так отчего бы не показать маленькому степняку лучший из детских праздников — елку! Скрепя сердце Трубников пошел на поклон к тетушке Лизавете Кирилловне. Она никак не могла понять, зачем какому-то инородцу, нехристю, веселиться на елке, да еще среди мальчиков и девочек из хороших семейств. Спасибо, Сонечка пришла Трубникову на помощь: «Пусть придет. Надеюсь, он не собирается играть в фанты с поцелуями?»
Трубников и Макы на детской елке тихо стояли в сторонке, почти спрятавшись за портьеру. В узких черных глазах Макы прыгали огоньки свечей. Какие догадки, какие мысли будил в подростке христианский праздник — дерево в игрушках, в серебряной канители, игры и танцы? И кто все-таки догадался припасти в подарок для нежданного гостя ящичек акварельных красок? Неужели Сонечка?.. «Вы нас совсем забыли, мой кузен!» — небрежно сказала она на прощание... «Ах, если бы забыть!» — думал Трубников.