Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 6)
— Вчерне... — уклончиво ответил Чокан. В Омске он напряженно работал над кашгарскими записями, но остался недоволен первым вариантом очерков о Джунгарии.
— Я, как всегда, твой первый читатель! — напомнил Потанин.
— После Федора Михайловича. Я ему нынче летом кое-что читал.
— Он всегда хвалит твой стиль.
— После Пушкина русские не имеют права писать невнятно. Мы с Федором Михайловичем в ту прошлую встречу о Пушкине говорили. «Свободы тайный страж, карающий кинжал...», Федор Михайлович мне подарил кинжалик из своей коллекции археологических находок на семипалатинских руинах. Пошли к фотографу, и я взял кинжалик с собой. Сейчас покажу тебе фотографию, она всегда при мне.
Потанин взял в руки картон с тисненной золотом фамилией знакомого ему фотографа. И Чокан, и Достоевский — оба в военной форме. У Чокана еще не отросли волосы после бритья головы, обязательного для Алимбая. В левой руке — небольшой кинжал.
— Значит, Достоевский уверен: один год в Петербурге — и ты будешь знать, что делать?
— Да. И к тысяча восемьсот шестьдесят четвертому году я могу стать необычайно полезен своей родине. — Чокан говорил серьезно, без тени шутки.
— Помнишь, в Омске ты мечтал об университете, о восточном факультете? Мы ведь условились! Твое знание восточных языков и мое знание естественных наук — вдвоем мы составим путешественника по Азии, каких еще не было на свете... Чокан, ты должен немедля записаться на лекции!
— Слишком многого ты хочешь от меня сразу! — засмеялся Валиханов. — А знаешь ли ты, как трудно в Петербурге держать своих лошадей? Извозчик меня нынче вез и приговаривал: «Сенцо-то кусается!» Ну а голову здесь сохранить легко или трудно?
Поручик Султан Валиханов
(встреча вторая)
В 1856 году в походе Семенова к верховьям реки Чу участвовал кавалерии корнет Чокан Валиханов. Время было тревожное. Только что грабители напали на русский караван, шедший из Верного в Ташкент. По этому случаю и был отряжен отряд в четыреста казаков, усиленный двумя орудиями и ракетными станками. С казаками шли конные джигиты из казахских родов, признавших себя подданными русского царя. Под такой надежной охраной Семенов и его спутники достигли долины реки Чу. Дождавшись ночной темноты, они незамеченными миновали крепость Токмак, принадлежащую Кокандскому ханству. На западном берегу Иссык-Куля путешественники увидели кочевья киргизского рода сары-багишей, подвластного Коканду. Сарыбагиши дружелюбно встретили русских. Экспедиции удалось составить карту берегов Иссык-Куля и установить, что река Чу вовсе не вытекает из озера, как полагал немецкий географ Карл Риттер.
По вечерам у костра Петр Петрович рассказывал своим спутникам о Карле Риттере и Александре Гумбольдте. В молодости он побывал в Германии у них обоих. Гумбольдт всю жизнь мечтал о путешествии на Тянь-Шань. Он выдвинул гипотезу о вулканическом происхождении Небесных гор. Великий немец сказал Молодому русскому ученому, что мог бы умереть спокойно, увидев у себя на столе присланные с Тянь-Шаня вулканические обломки. Он не сомневался: непременно вулканические. «Пожалуй, скоро я смогу послать Александру Гумбольдту осколок Небесных гор», — говорил Семенов на привалах у озера Иссык-Куль.
Он заметил, как чутко слушает его рассказы молодой корнет с монгольскими чертами лица. Несомненно, степной аристократ. Семенов знал, что у казахов «белая кость» отличается монгольскими чертами лица, а простонародье, «черная кость», имеет в своей среде и узколицых и горбоносых. Ведь согласно поверьям султаны и народ принадлежат к разным началам. Султаны — потомки Чингисхана и происходят самым сверхъестественным образом... от солнечного света.
Юноша столь божественного происхождения оказался в экспедиции человеком наинужнейшим. Отличный картограф, одаренный художник, образованный орнитолог, энтомолог, геолог... Где и когда он успел всему выучиться? В Омском кадетском корпусе? Поразительно! Особенно пленили Семенова познания юного Валиханова в восточных языках. Корнет приглашал к себе в палатку бродячих сказителей, и Семенов впервые услышал от этого почти мальчика, что у киргизов есть хранимое изустно великое эпическое произведение «Манас», равное «Илиаде» и «Одиссее».
Через год Петр Петрович Семенов рекомендовал двадцатидвухлетнего Чокана Валиханова в действительные члены Русского географического общества.
В том же 1857 году Семенов наконец достиг Тянь-Шаня и отколол несколько образцов, чтобы послать Гумбольдту. Увы, гипотеза о вулканическом происхождении Небесных гор не подтвердилась.
Да, интереснейшими оказались странствия Семенова по Заилийскому, новому для России краю. Он свел там тесную дружбу с презанятным степным владыкой, султаном албанов Тезеком.
Однажды Тезека захватил обманом в плен соседний степной правитель, заковал в кандалы и грозился выдать сарыбагишам, а уж те не посовестились бы продать знатного пленника в Кашгар... Узнав о беде, в которую попал Тезек, Семенов поспешил на выручку. За семь часов Петр Петрович во главе отряда казаков проскакал полтораста верст, ворвался в аул, где, по слухам, прятали закованного Тезека. Пленника там не оказалось — изловчился снять кандалы и бежать. Русский путешественник и султан албанов встретились на берегу горной речки Талгар. Всю ночь шел пир при свете костров. Тезек рассказал, как, удирая от погони, кинулся верхом на лошади в водопад. Лошадь погибла, а он спасся, выбрался на берег... С тех пор Тезек не забывает передавать с оказией поклоны свои русскому тамыру. Вот и с Валихановым передал, повстречав Чокана Чингисовича в Верном. Откуда только прослышал о возвращении?
...По степному обычаю Петр Петрович протягивает для рукопожатия обе руки.
— Рад вас видеть, Чокан Чингисович. У казахов говорят, что коли возвратится из путешествия шестилетний, то и шестидесятилетнему незазорно оказать ему все знаки почтения... Но где же рукопись?
— Прежде чем завершить работу, я должен порыться в книгах и рукописях, которых не имел в Омске.
— Я верю, что ваше перо сделает неведомый России Тянь-Шань столь же привлекательным для русского сердца, как воспетый Пушкиным и Лермонтовым Кавказ... А мне, увы, приходится до поры до времени оставить начатые труды... — Семенов тяжко вздыхает. — Призван к делам иным и отказаться не вправе. Заседаю в Главном комитете по крестьянским делам. Мало-помалу, а наше святое дело делается, что бы там ни говорили нетерпеливцы у нас в России и что бы ни писали нетерпеливцы в Лондоне... — при этих словах Петр Петрович с укоризной глядит в окно на запад — в ту сторону, где живет Искандер и откуда гремит на всю Россию «Колокол». — Я верю в благодетельную силу ожидаемых реформ. В новую славу России освобожденной. С этой надеждой и решаюсь предпринять полное и подробное географическое описание России. Вижу и вас, Чокан Чингисович, участником нашего труда. Сейчас в русском обществе проснулся огромнейший интерес к отечественной истории, к великим нашим пространствам, к богатствам природным, к населяющим Русскую империю малым народам. Подобный интерес указывает приближение чего-то значительного в жизни народа и государства, — Семенов вопросительно взглядывает на Валиханова. — Чокан Чингисович! Вы вернулись из дальних и чужих краев. Мы с вами сейчас о Кашгаре толковать примемся. Я так ждал встречи с вами и рассказов ваших! Но, бога ради, скажите прежде — после отсутствия долгого бросились ли вам в глаза перемены у нас в России?
— Новые веяния доносятся и в степь! — говорит Валиханов. — Минувшим летом известный вам Гутковский собрал султанов, биев, старшин и долго толковал им, что в России вот-вот освободят крестьян от крепостной зависимости, а значит, и казахским правителям самое время отпускать на волю своих кулов [11]...
— Ну и что правители?
— Дали согласие и заверили родовыми печатями бумаги об освобождении кулов. Семипалатинскому начальству оставалось официально объявить, что в степи более нет невольников.
— В Сибири оно-то проще. В Сибири рядом со степным рабовладельцем хозяйничает вольный русский мужик. Оттого и удались Гутковскому его уговоры. Нам бы суметь уговорить орловских да курских рабовладельцев...
«Величайшая в России редкость, — думает Валиханов, глядя на своего учителя, — величайшая редкость, что умный, справедливый, честный и смелый человек — не вольнодумец, не социалист...»
Валиханов знал от Достоевского, что Петр Петрович смолоду был близок с Федором Михайловичем и многими из революционного кружка Петрашевского. Бывал на собраниях кружка, но не разделял провозглашаемых там идей. Друзья пошли на каторгу, а Семенова и не тронули. Его политическая наивность была известна жандармам — и его высокая порядочность тоже: сам ни в чем не может быть обвинен, а других не выдаст.
Оставшись вдруг в одиночестве, Семенов надолго уехал из России, в Швейцарских Альпах готовился к восхождению на Тянь-Шань.