Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 3)
Сибиряки решили поселиться коммуной, и Потанин искал квартиру подешевле. Трубников помог сторговать внаем вполне приличные комнаты. В потанинской коммуне он стал теперь как свой.
Здесь не находили нужным скрывать свою бедность. В комнатах у сибиряков ничего лишнего не было — только кровати и столы. Не водилось и тюфяков на кроватях — простыни на голых досках и тощие одеяла. На стол не ставили разносолов: на завтрак и на ужин — чай с сухарями, а на обед — картофель с маслом и тертым дешевым сыром.
Трубников на своем опыте знал, как выглядит жизнь на медные гроши: мелочные счеты, ношеное платье, чиненая-перечиненая обувь. Он знал бедность «благородную», тщательно скрываемую. В такой бедности он прожил всю юность после смерти отца, когда пошло с молотка заложенное и перезаложенное имение и начались унизительные визиты матушки к Лизавете Кирилловне, куда и Трубников мальчиком хаживал на елку, а позже, гимназистом старших классов, иной раз садился за обеденный стол, в самом конце, с гувернантками и приживалками. Сиди и ешь и прячь от насмешливых взглядов двоюродной сестрицы Сонечки обтрепанные рукава, тайком от матушки обстриженные ножницами, чтоб не торчали нитки.
Он знал бедность скрываемую и потому стыдную. И с первого приглашения в потанинскую коммуну был покорен всем, чего здесь и не собирались скрывать. В обдуманном и строгом распорядке, заведенном Григорием Николаевичем, не бедность виделась, а полное презрение к ней. Трубников окончательно влюбился в своего героя — так в училищах маленькие мальчики влюбляются в Сильных старших товарищей восторженной братской любовью. Бывает, что столь преданная любовь пробуждает в старшем и сильном охоту командовать и унижать. Потанину не были свойственны эти черты. На восторженную любовь Трубникова он ответил искренней симпатией.
...Вечер в коммуне. Трубников сидит на краешке кровати. В комнате почти темно — на столе одна лишь свеча. По стенам ворочаются густые тени — народу набилось порядочно. И вдруг до слуха Трубникова доносится чей-то негодующий голос:
— Почему здесь присутствуют чужие?
Кто же здесь чужой? Догадка приходит мгновенно — разумеется, о нем самом речь, о Трубникове... Собрались сибиряки, многие знакомы между собой еще по Омску, по тамошнему потанинскому кружку молодежи, а он, Трубников, чужой среди чужих! Кровь бросается ему в голову. Он вскакивает, готовый или немедленно уйти, или... А что «или»? Мысль о дуэли — глупость и мальчишество.
— Здесь нет чужих! — слышит Трубников голос Потанина. — Разрешите вам представить, господа... Аркадий Константинович Трубников, мой приятель...
Трубников неловко раскланивается и садится. Какой Григорий Николаевич славный и спокойный! Как он хорошо сказал: «Мой приятель»!.. Вот бы показаться с ним в гостях у кузины Сонечки... Сразу бы полиняли перышки всех надутых франтов... Впрочем, может получиться и наоборот... Григория Николаевича сочтут у кузины скучным и уж вовсе не светским...
Потанин и не догадывается, что по фантазии Трубникова он сейчас перенесен в некую петербургскую гостиную и что там он успел повергнуть в уныние общество надутых франтов и был этими же франтами бессовестно осмеян... Потанин сидит у стола, перед ним только что законченный реферат о положении Сибири в составе Российской империи.
— Вопрос о положении в Сибири есть важнейший вопрос политики России, — читает Потанин, и в комнате раздаются возгласы одобрения. — У правительства нет недостатка в советниках, которые печатно провозглашают, что незачем сорить русские деньги на нужды Сибири. Они рисуют природу нашего края самыми мрачными красками. По их мнению, Сибирь пригодна только как поставщик сырья для метрополии и как ее отвальная площадь, то есть место для ссылки... Сибирь повторяет судьбу американских штатов в их бытность британской колонией... Я вам напомню строки из памфлета Франклина. Он говорил англичанам: «Что бы вы, англичане, сказали, если б мы собрали со своей стороны всех наших змей и ядовитых животных и отвезли на ваши берега?» Сибирский патриот не может не применить этих слов и к своей родине!.. Имеем ли мы надежду, что судьба нашего края переменится вместе с судьбой всего русского народа?.. Ожидаемая реформа об отмене крепостного права, несомненно, вызовет перемены во всех сферах жизни общества... Если падут оковы рабства, если Россия встрепенется и энергично двинется по пути преобразований...
— Но мы, сибиряки! — Трубников узнает голос недавнего своего обидчика. — Мы представляем сейчас в Петербурге свой край со своими заботами...
— ...которые Сибирь разрешит только в содружестве с передовым обществом Европейской России! — восклицает Потанин. — Обратите внимание хотя бы на такой добрый знак, как тяга к русскому образованию у наших сибирских инородцев. Разве их пример не говорит о благодатном влиянии на другие народы тех общечеловеческих и гуманных идеалов, которыми живут передовые люди России!.. Да, да... Говоря о нашем отечестве, мы никогда не должны забывать, что всегда были и есть две России... И для близких нам стран Запада, и для народов, с которыми Россия сближается на Востоке... Две России... Одна — крепостническая, чиновничья. Другая — родина декабристов, Пушкина... Одну Россию мы ненавидим, за другую готовы отдать жизнь. И я верю, если поднимется на бунт крестьянская Сибирь, инородцы будут заодно с бунтарями! Как башкиры были с Пугачевым!
— Вы правы! — характерная фигура Пирожкова выдвигается вперед. — Мы, инородцы, знаем хорошо и ту и другую Россию. Одна сделала бурята Доржи Банзарова блестящим ученым. Другая сгубила его дарование и довела до могилы.
— А способствовала тому немало российская провинциальная беспросветность, в какой очутился Банзаров, — горько бросает Потанин. — И сколько русских светлых голов она же сгубила... Сибири нужны гимназии, народные школы. Нужен свой университет... Нужны школы для бурят, остяков, киргизов... Нашей главной целью должно стать просвещение Сибири. Просвещение и духовное развитие нашей родины. Сейчас одно из самых страшных бедствий — отлив из Сибири учащейся молодежи, уезжающей продолжать свое образование и остающейся затем в центральных губерниях России. В результате мы видим почти полное отсутствие у нас на родине образованных людей, которые могли бы содействовать просвещению народа, выступать в защиту его интересов, распространять в Сибири социалистическое учение...
Друзья! Мы с вами подошли к непосредственным задачам сибирского кружка в Петербурге. Они должны заключаться в подготовке основ нашей будущей просветительской деятельности. Пора приступить к созданию труда по истории Сибири и для начала взяться за составление самой полной библиографии сибирских книг. Дело всем, надеюсь, знакомое, — Потанин показал карточку из плотной бумаги. — Я уже начал... Пожалуй, сотня таких карточек наберется. Где, как не в Петербурге, искать старинные книги и рукописи. Вчера читал, не мог оторваться «Путешествие флота капитана Сарычева по Северовосточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану»... Издано в Санкт-Петербурге в одна тысяча восемьсот втором году... Сарычев искал морскую дорогу в Индию и Китай через северные моря. Он обследовал Алеутские острова, плавал вместе с алеутами на их вертких лодочках...
— Ну ты, Григорий, сел на своего любимого конька! — проворчал Ядринцев. — Теперь тебя до ночи не остановишь.
— В таких русских путешественниках, как Сарычев, мне дорого их стремление стать в дружественные отношения с людьми другого цвета кожи, другого языка... А уж если говорить о заботах Сибири, то нам нужны сейчас и путешественники. Сибирь еще не исследована по-настоящему и не описана...
— Меж тем тебя самого уже манит дальше, в глубины Азии!
— А я по рождению азиатец! — отвечает Потанин. — Кому там, в глубинах, путешествовать, как не сибирякам... Вот погоди... Скоро приедет Чокан. Мы с ним давно собираемся отправиться все дальше на восток и достичь Тибета...
Незнакомое имя «Чокан» легко проходит мимо слуха Трубникова. Дальнейший спор Потанина и Ядринцева заглушает широкая, вольная песня. После умных рефератов, после жарких опоров так бывает нужна песня, протяжная и печальная, как все русские песни — а сибирские еще протяжней, — но отчего-то войти в нее вместе со всеми оказывается и светло и празднично.
чисто выводит хор.
Трубников заметил, что и он поет вместе со всеми и что прежде неизвестная ему мелодия и простонародные слова сами открываются перед ним, как открывается дорожная даль.
...Гости разошлись. Потанин распахнул окно. Петербургская предзимняя сырость с туманом ворвалась в комнату. Внизу дрожали неясные огоньки. Процокали по мостовой быстрые копыта, прогремели колеса и стихло. Экипаж остановился где-то на этой улице.
— Странная мысль пришла мне... — смущенно заговорил Трубников. — Петров город на болотах, на русских костях — он столица такой огромной страны. Я раньше не задумывался над тем, как огромна Россия. Географические карты не дают такого представления.
— Наверное, потому, что чем дальше от центра, тем меньше на карте штрихов и точек. Не только городов меньше, что естественно. Даже рек меньше. Как будто Россия растворяется вдалеке...