Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 13)

— ...а когда мне исполнилось десять лет, меня отвезли в Омск, в кадетский корпус. Первые два года в корпусе я страдал от одиночества. И вот судьба посылает мне друга, маленького киргиза, привезенного в корпус. Он ни слова не говорит по-русски, я — ни слова по-киргизски. Нас познакомил переводчик Дашевский, он позвал меня к себе на квартиру, и там я увидел мальчика, который сидел за столом и усердно рисовал. Я заглянул в рисунок — то был вид главной улицы, схваченный чрезвычайно точно. «Вот твой новый товарищ, — сказал мне Дашевский. — Помоги ему на первых порах». Мальчик встал, мы глядели друг на друга и молчали. «Вот и славно», — сказал Дашевский, и я пошел обратно в корпус.

На другой день маленького киргиза привели к нам в эскадрон. В Омском кадетском корпусе воспитанников тогда делили на роту и эскадрон. В роте состояли дети офицеров и чиновников. В эскадроне — дети казаков. Разумеется, эскадрон был принижен. И хотя мой знакомец происходил из киргизского знатного рода, а его отец служил в чине подполковника, начальство все же определило Валиханова к плебеям в эскадрон...

— Валиханова! — воскликнул Трубников. — Так то был он!..

— Кайсацкий принц, о котором столько говорят? — спросила Софья Николаевна.

— Да, он... Чокану пришлось начать учение среди казачат. Он был барчонок по воспитанию, а мы плебеи.

— Хвастаться простым происхождением так же дурно, как кичиться титулом, Григорий Николаевич, — с упреком поглядела Софья Николаевна. Никогда прежде не слыхивал от нее Трубников таких речей.

— Вы правы! — покраснел сибиряк.

— Прошу вас, продолжайте, — сказала Софья Николаевна.

— Я думаю, что Дашевский не случайно из всех кадетов выбрал для первого знакомства с Чоканом именно меня. Тогда я уже определил свою детскую мечту стать путешественником. А юного султана Валиханова назначали именно к тому поприщу, на котором он сейчас достиг столь больших успехов. В корпусе ему давали книги, недоступные другим кадетам. Так вместе с ним я прочел «Путешествие Палласа» и «Дневные записки Рычкова». Все казалось притягательным для меня: толщина книг, старинная печать, старинные обороты речи, даже затхлость бумаги — во всем оживала поэзия дальних странствий. Над этими книгами я думал о своем отце. Он тоже внес свою лепту в исследование русскими Средней Азии. В чине хорунжего мой отец совершил путешествие в Кокандское ханство. Хорунжий Николай Потанин всю дорогу вел дневник и маршрутную карту, а также собрал ценнейшие сведения о Коканде, Ташкенте, Чимкенте. Он видел владыку Коканда, одетого в шубу на собольем сибирском меху. Владыка безмерно гордился индийским слоном, полученным в дар от эмира Бухарского... Через некоторое время после столь удачного путешествия отец был снова послан в Коканд — сопровождать посольство хана, которое вело слона в дар русскому царю. Сей элефант издох в пустыне на полпути... Не буду занимать ваше внимание рассказом о дальнейших неприятностях отца и причинах его полного разорения. В странствиях своих он не искал карьеры, а стремился служить России. Я имел удовольствие передать Чокану маршруты, составленные моим отцом, и они ему очень, очень пригодились...

Но это было уже после окончания нами кадетского корпуса, а тогда...

Тогда в годы учения, — продолжал Потанин, — при всей разнице характеров нас сблизила общая цель в будущем. К тому же маленький киргиз оказался первым на моем пути объектом научного исследования. Его рассказы о степных обычаях я прилежно заносил в тетрадь, а приятель мой иллюстрировал мои записки рисунками. Этнография и география Степи сделались для нас любимым занятием. Мой Чокан оказался человеком чрезвычайно сведущим. Я понял это, когда нашими тетрадками заинтересовался Николай Федорович Костылецкий, учитель русского языка и русской словесности. Он был по образованию ориенталист и владел арабским, персидским и татарским. Ему-то Чокан и показал свою детскую запись степной эпической поэмы об Едиге. Как сейчас вижу эти листы, плотно заполненные арабской вязью. Ведь до того как поступить в корпус, Чокан учился в мусульманской школе. Сын султана должен знать языки семи народов. Позже, в корпусе, Костылецкий направлял его интерес к записям народных сказок и легенд. Помню, из очередного отпуска Валиханов привез Николаю Федоровичу поэму о двух влюбленных... Представляете себе восторг нашего Костылецкого?! Он был личностью во всех отношениях замечательной. Николай Федорович читал свой курс не по казенной программе, а по запрещенному тогда Белинскому. Он отличался независимым характером и был очень остроумен, пошлость он преследовал язвительными насмешками... Ему мы все обязаны очень многим...

Из воспитателей наших я назвал бы еще инспектора классов Ждан-Пушкина. Молодой артиллерийский капитан, разносторонне образованный, он читал нам алгебру. Математика Чокану давалась плохо. Помню, однажды весной мы все, собравшись в классе, готовились к экзаменам, а Чокан, махнув рукой на алгебру, бездельничал. Вошел Ждан-Пушкин: «Валиханов, почему не занимаетесь?» Чокан встал и ответил: «Если я не усвоил предмет в течение года под руководством опытного учителя, то что мне теперь дадут два-три часа занятий с товарищами». Ждан-Пушкин распорядился: «Валиханов, пойдете со мной». Мы думали, что он повел Чокана в карцер, а инспектор привел его к себе в кабинет и дал читать свежий номер «Современника»... Таков был наш Ждан-Пушкин! Уже после мы узнали, что именно через него пересылал в Петербург свои стихи заключенный в Омской каторжной тюрьме поэт Сергей Дуров...

Историю нам читал молодой учитель Гонсевский, — продолжал свой рассказ Потанин. — Вопреки программе он подробнейшим образом изложил ход событий Великой французской революции. Географ Старков предмет свой знал досконально. Воспитанникам Омского корпуса предстояло служить в полках, разбросанных по крепостям киргизской степи, география которой еще мало была изучена. Старков вел свой предмет не по учебнику, а по собственноручно составленным очеркам и картам... Расскажу еще о Карле Казимировиче Гутковском, он вел у нас геодезию. Учитель он был небрежный, но отменнейший знаток Степи, а также и всех районов приграничных. Степными делами он и занимался при генерал-губернаторе, а в корпусе появлялся ненадолго. Он искал среди кадет будущих своих помощников. Чокана сразу же приблизил к себе и ввел в свою семью, постоянно опекал, как родного сына. В те годы, что мы учились в корпусе, Гутковский совершил несколько ценных экспедиций, одну из них по сбору сведений о восстании Джангир-ходжи в Кашгаре... Именно он снаряжал Чокана в опаснейшее путешествие с караваном в Кашгар. Никто бы этого не сделал лучше Гутковского.

Софья Николаевна перебила рассказчика:

— Но как мог ваш Гутковский рисковать жизнью юноши, которого любил... Разве это не жестоко? Тем более по отношению к Валиханову. По вашим рассказам, он человек необыкновенный.

— Трудный вы мне задали вопрос, Софья Николаевна, — нахмурился Потанин. — Судьба Валиханова действительно необыкновенна. Мне кажется, он сам ощущал с юных лет высокое свое назначение. Мальчиками мы как-то играли во дворе, а после сели на скамью, и он, откинувшись на спинку, беспечно болтал ногами и вдруг, задрав одну из них в мальчишеском озорстве, произнес каким-то странным голосом: «Кто знает, где еще придется ступить этой ноге». Да, с юных лет он знал в себе кого-то нам еще неизвестного. Мне казалось, что он живет не сегодняшним днем, а как бы на несколько годов вперед.,. Что же касается опаснейшей экспедиции в Кашгар под чужим именем... Жестоко ли рисковать жизнью столь одаренного юноши, который первым в Степи получил вполне европейское образование?.. Я могу ответить лишь, что сам он мечтал о том страстно и добивался того со всей настойчивостью... Перед вечностью все ничтожно, — эту фразу он любит повторять в шутку, но, кажется, она выражает его самую властительную думу.

Потанин умолк. Слушатели не торопили его. После долгой паузы Потанин продолжал:

— Кроме природного ума, Чокан имел возможности развиваться быстрее других, даже старших, товарищей. В Омске интересовались появившимся в корпусе одаренным сыном султана Валиханова. Еще маленьким он никогда не оставался на воскресенье в корпусе, как я, грешный, а гостил то в одной, то в другой русской семье. Потом Гутковский ввел его в самые лучшие, самые просвещенные дома.

У Капустиных собирался кружок людей образованных. Екатерина Ивановна Капустина по матери происходит из рода Корнильевых, считавших предком своим выходца из Туркестана. А по отцу она Менделеева, ее брат Дмитрий Иванович ныне один из самых блистательных наших химиков, он командирован университетом в Гейдельберг. Чокан еще кадетом свел с Дмитрием крепкую дружбу. И с умницей Семеном, пасынком Екатерины Ивановны. Дом Капустиных имел на него огромное влияние, а через Чокана и на многих в кадетском корпусе. У Капустиных получали журнал «Современник», увлекались стихами Гейне, Диккенс почитался самым любимым писателем. Если через Омск проезжал какой-нибудь ученый, он непременно попадал в гостиную Екатерины Ивановны. Постоянными гостями там были политические ссыльные. Один из них, Сергей Федорович Дуров, — я вам о нем еще непременно расскажу — говорил мне, что Екатерине Ивановне он обязан жизнью и называл ее святой женщиной. Чокану она стала второй матерью.