Ирина Соляная – Хищники царства не наследуют (страница 2)
Тайна клада раскрылась быстро. Уже к обеду к ним пришел оперативный сотрудник, за спиной которого ухмылялся комбедовец. Сколько Васька не отнекивалась, а её потащили силой к телеге, где уже сидел связанный по рукам и ногам отец Пантелеймон, угрюмо опустивший голову. Бабку Глашку отчего-то не взяли, видимо, пожалели ее убогую старость. Мито вовсе запропал куда-то со вчерашней ночи.
Васька проклинала судьбу, но над беременной дурочкой небеса сжалились. По дороге отец Пантелеймон выкупил Ваську у жадного оперативного сотрудника за золотой слиток, и её, обалдевшую от случайно свалившегося счастья, турнули с телеги в первом же лесу.
Без документов и поклажи Васька добрела до тётки. Хутор Крутой Берег прижимался десятью жалкими избенками к безымянному ручью, впадавшему в речку Подгорная. Тётка не обрадовалась новому рту, строго посмотрела на девушку, но переночевать впустила. Утром, поставив чашку с квасом, положив краюху хлеба и две луковицы перед чумазой племянницей, спросила: «Куда путь держишь?» Васька отвечала уклончиво, размазывала по щекам слёзы. Тётка покивала головой: «Задерживаться на хуторе не след. В понедельник сюда по делам приедет председатель колхоза, придет да и застанет тебя. Что врать будем? Непорядок всё это». Васька покорно покивала головой, не понимая, куда идти дальше. Денег у тётки не водилось, но она собрала нехитрую одёжку Ваське, завязала в узелок начавший черстветь каравай, нитку сушеных яблок, несколько крупных репок и бесцеремонно отправила племянницу прочь, нарисовав веточкой в пыли дорогу до соседнего села.
Так началось скитание Васьки от двора до двора, от села до села, от одного знакомого до другого, незнакомого. Везде ей давали кров и простую пищу, не спрашивая, откуда и куда она бежит. Люди жалели беременную дуру, но приюта на долгий срок Ваське никто не дал. Только в одной семье совсем незнакомой ей женщины, матери троих детей, глуховатой работницы прядильной фабрики, Васька задержалась почти на два месяца. Пелагея Андрущенко прониклась жалостью к этой глупой девахе, которой уже было не скрыть большой и грузный живот под старым латаным мужским пиджаком. Полгода назад Пелагея похоронила умерших от тифа мужа и старшую дочь, потому пожалела случайную знакомую и поселила у себя, не подумав ни о соседях, ни о старосте сельсовета.
Глубокой осенью, вдали от родной деревни, живя в сыром бараке с Пелагеей и ее тремя детьми, Васька думала о колодце, отце Пантелеймоне, мучилась мыслями о бабке Глаше, корила себя за то, что помогала прятать в колодец ящики с церковным добром. Страшнее же всего были предстоящие роды.
Думая о будущем ребенке, Васька непременно представляла его мальчиком, похожим на Мито. Она не любила нахального цыгана и теперь, вообще не могла понять, что могло их свести вместе. Иногда Васька вспоминала густые черные брови, завшивленный чуб, полосатую шелковую рубаху, украденную где-то на ярмарке. Чудился его смех и рассказы на ломаном русском языке о кочевьях, покражах и побоях, слышались пошлые шутки, от которых горело лицо. Хотя ночами ей снились погоны НКВД, зловонное дыхание цепных собак, которых она и не видела-то никогда, днем Васька малодушно верила, что ищут ее не рьяно, и когда-то всё закончится, потому что надоест.
Два месяца, проведенных ею в семье Пелагеи, были для Васьки самыми трудными. Во-первых, она стала привыкать к налаженному порядку вещей, после которого гораздо труднее сорваться и уйти в неизвестном направлении. Во-вторых, окружающие стали задаваться вопросами, кто она, откуда и как пришла. Пелагея и Васька врать не умели, отвечали уклончиво и непоследовательно.
Наконец, в каморку многоквартирного барака заглянул милиционер Пахомов. Он посидел на общей кухне, поболтав о том о сем с одноруким соседом-сплетником, с Пелагеей и ее десятилетним сыном. Посмотрел мельком на брюхатую Ваську и смекнул, что дело тут нечисто. Сообщил губернскому начальству о новой жиличке без документов и стал ждать ответа.
Наконец пришел день, которого Васька так боялась. Она орала диким голосом, мычала, трясла головой и заливалась слезами. Проклинала и Мито, и алчного оперативного уполномоченного, и бабку, которая не предупредила, что рожать так больно, и отца Пантелеймона, из-за которого она скиталась по свету. Воды отошли еще ночью. Бабка-повитуха, которая сначала деловито сновала по комнате, выгнав из нее детей Пелагеи в общую кухню барака, теперь о чем-то шепталась с хозяйкой. Стало понятно, что Васька сама не разродится. Однорукий сосед пару раз заглянул в комнату, но его с шиканьем прогнали прочь, потому что по бабьему разумению от него не было толку. Но в итоге он-то и привел из больницы старого врача-хирурга, который работал еще при земстве. Врач с лысиной, покрытой старческими пигментными пятнами, быстро осмотрел Ваську и сказал коротко: «Не выживет. Поперечное положение плода». Пелагея завыла, а бабка-повитуха быстро испарилась.
Надо было везти Ваську в больницу, но живший поблизости водовоз из прачечной уехал еще с утра. Пелагея решила найти двух дюжих мужиков, расплатиться бутылкой самогона, чтобы дотащить несчастную роженицу до больницы. Тут всего-то два километра! И уже вздумала Пелагея бежать на поиски тех самых мифических мужиков, которые в поле пахари, на воде бурлаки, но в дверях столкнулась с ухмыляющимся Пахомовым. Он держал бумагу на арест Васьки, а из-за его спины выглядывали две соседки, понятые.
Заполошная Андрущенко кинулась к незваным гостям с мольбой о помощи. Недоверчивый Пахомов широкими шагами двинулся в каморку, но, как и все мужчины, оказался слабым перед зрелищем, которое ему открылось. В недоумении он отпрянул назад в коридор и остановился там, не зная, как быть дальше. Его инструкции такого не предусматривали. Понятые оказались более шустрыми, и вместо того, чтобы голосить или причитать, посовещались и сказали участковому, что дело плохо. Надо везти в больницу эту дерзкую преступницу, не то она помрет тут на месте, а ему выговор будет. Ближайший телефон и был как раз в больнице. Пахомов колебался и чесал затылок под форменной фуражкой. Тем временем бабы погрузили воющую Ваську в машину Пахомова, а тот двинулся следом, соображая, что написать в рапорте.
Морфий по инструкции отпускался только для операций. Доктор, понимая, что мать спасти не удастся, сделал кесарево сечение. Смуглый до желтизны младенец мужского пола слабо взвизгнул, когда акушерка дважды хлопнула его по сморщенной худой попе. Врач кое-как зашил бренное тело Васьки без малейшей надежды на ее выживание. Разрывы внутренних органов, большая кровопотеря не оставили шансов НКВД привлечь Василису Жуковскую к ответственности по всей строгости закона. Перед смертью она пришла себя, обвела безумными глазами больничную палату, наполненную притихшими роженицами.
– Пацан у тебя родился, жив, – успокоил ее врач.
– Напиши на бумажке, а то забудешь, – сказала Васька хрипло, – нарекаю его Николаем. Отец Мито, цыган. Фамилия наша Жуковские. Живем мы в Семеновском уезде. Да напиши «Старый колодец». Это важно. Пусть он найдет старый колодец да бабку Глашу.
«Вроде не бредит», – подумалось врачу. Он помусолил огрызок химического карандаша и сделал все пометки. Пацану пригодится потом в поисках родных. Если выживет. Врач заткнул бумажку за пеленку младенцу, чтобы в детском доме не ломали голову, как назвать сироту.
Когда за Васькой пришла смерть, лицо стало безмятежным, морщина муки на лбу разгладилась, выпрямилось тело. «Такие лики я видел на греческих иконах, – бесстрастно подумал старый хирург, глядя на бескровный восковой профиль новопреставленной. Привыкший к смерти, врач совсем уже невпопад спросил сам себя: «Вот интересно, чего она преступного натворила? Не дала какому-то комиссару?»
Ваську похоронили в безымянной могиле, сообщить о ее смерти было некому. Выросший Николай Жуковский сколько ни искал следы её захоронения на городском погосте Стеклозаводска, не нашел. Деревни Старый Колодец, которую записал доктор, сроду в Семеновском уезде не бывало. Помыкался-помыкался Коля после детского дома и профтехучилища, да и решил искать родственников по фамилии. Баба Глаша в Семеновском уезде давно померла, а хатёшка ее стояла заколоченная, никому не нужная. Коля быстро нашел её, получил разрешение на вселение, да и приехал со своим пустяковыми пожитками. Ремонтировал, достраивал, укреплял. Колодец, существовавший при бабе Глаше, совсем обмелел, заваленный мусором. Николай решил выкопать новый, в конце садка, а этот привалил каменной плитой, чтобы не дай бог никто не свалился туда. Да так и простоял старый колодец, словно под магической печатью, до 1995 года.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Андрей Балыков оглядел кабинет следователя и усмехнулся. Он сам когда-то, в другой, забытой им жизни, сидел в таком же: обшарпанный стол, несгораемый шкаф с перекошенной дверцей, полки с кодексами, выцветшие обои и вечный унылый кактус возле монитора компьютера. Молодая шатенка в милицейском кителе и узкой юбке проследила за взглядом подследственного и поджала губы. Затем она сняла паутинку с макушки кактуса, словно та была самым явным свидетельством разрухи, села и предложила Балыкову стул напротив.