Ирина Соловьева – В потоке творчества: творческие проекты. Книга пятая (страница 3)

Руководители кружков, а проще кружководы, были достаточно молоды и потому трудились легко и свободно, сохраняя между собой наидоброжелательнейшие, как сказал бы Миша отношения, впрочем, так и должно быть во всяком заведении подобного рода.

Не знаю, но может именно поэтому в мою голову, после того, как я проработал там с месяц, пришла забавная идея: дать каждому сотруднику ещё одно, так сказать, местное имя, выбрав его из книги носовских сказок о Незнайке. Сказано – сделано! И тут началось: руководитель авиамодельного кружка Алексей Астрюхин стал Шпунтиком, его помощник – Винтиком, наш завуч Леонид Персидский – Знайкой. Лёня ходил в чёрном строгом костюме и белой рубашке, сам был черноволосым, с густыми усами и чем-то действительно напоминал мне Знайку. Был в коллективе и Стекляшкин – Лёша Валеев, потому что носил очки, были Медуница, Гунька, Сиропчик, Цветик… Игорь Яцына, руководивший кружком «Юный медик», потому как работал медбратом, естественно, стал Пилюлькиным. Ну, а Михаил Будин – певец и музыкант, организовавший при Доме пионеров Клуб авторской песни «Ясени», принял на себя все тяготы и заботы Гусли.

Ясеневский соловей, а по совместительству и трубадур, не заставил себя ждать с алаверды и, дабы завершить процесс раздачи имён, однажды подошёл ко мне и заявил: «Ну а ты, Игорь, будешь Тюбиком!» Вот так мы друг друга и «поженили», от чего жизнь в богоугодном заведении стала ещё дружнее и веселее. Даже наш директор, Марина Евгеньевна Умрихина, в неофициальной обстановке обращалась ко мне исключительно, как к Тюбику.

Прошло время, некоторые из вторых имён закрепились, сопутствуя своим хозяевам и по сей день, но большинство из них, конечно же, ушли в прошлое вместе с теплом той замечательной и во многом беззаботной поры. Но, как говорится, что посеешь, то и пожнёшь, а потому для бывших своих коллег по работе в Доме пионеров я навсегда так и остался Тюбиком, Миша – Гуслей, Яцына – Пилюлькиным, а Фомин – Гунькой.  Каким-то чудесным образом это обстоятельство продлевает всем нам юность – время, когда все казалось простым, а эти имена были как никогда ко времени и к месту. Пользуясь случаем, вспоминаю ребят из «нашего дома»: историк Алексей Валеев, художники Ольга Хаустова и Вячеслав Леонов, фотограф Виктор Аромштам и аккомпаниатор Таня Лозовская, биологи Дима Ческис и Татьяна Розовская, турист Аркаша Шлыков, руководители театральных групп Нина Гирфанова, Феликс Мокеев, методисты Татьяна Соловьёва, Светлана Мякишева, наш незабвенный завхоз Мэлс Сайказович, а еще в нашем братстве были журналисты и конструкторы, краеведы и литераторы, криминалисты и правоведы, астрономы, танцоры и, как говорят, артисты лёгкого жанра, а проще – фокусники.

Слева Миша Будин (Гусля) и Терентий Травник (Тюбик).

Нашёлся даже специалист по аномальным явлениям – поэт-декадент Николай Фомин, открывший на втором этаже «тайное», но с разрешения начальства, общество религиоведения, уфологии и парапсихологии, а проще: РУП. И хотя тайна сия велика есть, но дети ходили и к нему: парочка заумных в очках первоклашек и несколько таких же, но чуть постарше, девчонок. Как бы ни хороши были воспоминания о днях достойных, но все же вернусь к Гусле – Михаилу Будину, и продолжу…

О Мише можно рассказывать долго, при этом интересно – это такой тип человека, который, однажды нырнув с головой в найденное его душой дело, будет самозабвенно и безоговорочно служить ему до конца своих дней, а это и есть один из самых важных признаков человека счастливого (homopolisemos), коим Будин и слыл, и был. А каким ещё может быть человек, у которого «земляничина, скатываясь по ладони, попадает аккурат «в эмалированный бидон ленинградского производства»2. Провидение не ошиблось, дав такому человеку в руки гитару и многотеррабайтную память для хранения лирического достояния республики. Образованный и начитанный, он замечательно владеет порученным небесами делом, являясь одним из тех представителей советской интеллигенции, с кем всегда было о чем поговорить. Будучи прекрасным рассказчиком неспешным и смакующим каждое удачное словцо, он всегда оставался самим собой, неся образ доброго, искреннего и отзывчивого человека. Таким я увидел его в нашей молодости, в самом начале знакомства, таким он остаётся и сегодня.

Будучи филологом, Михаил всегда ценил и понимал поэзию, хотя сам, с его же слов, отказался от поэтических потуг ещё в институте, поскольку понял, как надо, и понял, что так не сможет, а не так – уже не получится.

Призванием Будина стала музыка. «Наверное, хорошо, что я не закончил консерваторию, а то могли бы отбить и это», – нередко шутит он. Время разводит тела, но не души людей, тем более, если они – друзья. А мы с Мишей – друзья! Иногда мы созваниваемся, реже – видимся, но никогда не забываем друг о друге. Многое, что происходило в моей жизни в девяностые, было связано именно с Михаилом: у нас были совместные записи, репетиции, выступления…  Миша показывал высокий класс игры на гитаре и всегда талантливо вёл свои выступления, даже если в его зале был всего один зритель: что называется, владел ситуацией.

Когда мне исполнилось тридцать лет, я пригласил Мишу на дачу к нашим общим друзьям: Елене и Михаилу Ющенко, где и было задумано отпраздновать это событие. Дача находилась недалеко от станции «Заветы Ильича» по Ярославке. Михаил приехал с гитарой, и это сделало своё дело: подарок – его песни, был триумфальным!

В Доме пионеров Михаил вёл клуб самодеятельной, точнее, авторской песни. В здании был небольшой зальчик для детского театра со сценой, занавесом, кулисами и даже гримёрной, в котором, собственно, все и происходило. С этими, истинно будинскими занятиями, связаны мои самые тёплые воспоминания о работе в Доме пионеров.

Обычно всё случалось вечером, когда солнце шло на закат, и лиловые сумерки таинственно обволакивали небольшое зданьице на проезде Карамзина, проникая за его окна, что придавало урокам маэстро известную романтичность, а если была зима, то тут и говорить нечего: снег и звезды, гитара и стихи…

Миша всегда любил таинственность, любил задушевную камерность, приглушенный свет и свою, понятную немногим, линию режиссуры. Чудачества, рождённые им, многим были непонятны, а мне нравились. Собирались вокруг него преимущественно старшеклассники. Михаил Юрьевич приходил заранее, заваривал крепкий индийский чай и другой – исключительно из трав. Толк в подобных чаях, неплохо знаю и я, и потому могу уверенно сказать, что делал он это так же самозабвенно, как посвящённый в таинство флоры, друид, так что комару с его носом приходилось искать кого-то другого.

Ребята приходили с гитарами, приносили к чаю «аля Будин» всевозможные сладости и вкусности, иногда и домашнего производства, что Миша особенно ценил. Учитель зажигал свечи, члены ордена «Кленового грифа» рассаживались по местам вдоль длинного, но не круглого стола, и начиналось собрание «ясеневских соловьёв» – так называл подопечных Михаила Лёша Валеев. Студийцы чаёвничали, шутили, исполняли свои песни, а в промежутках Миша рассказывал им бесконечные истории из собственной походной жизни, великолепно читал, причём по памяти, стихи русских и зарубежных поэтов, не забывая предлагать ребятам спеть ещё что-то из написанного ими самими.

Дети любили своего учителя, а он – детей. Не любить Мишу, особенно, когда он в своей работе, а в работе он всегда, просто невозможно. Когда человек на своём месте, то табуретка становится стулом, стул креслом, кресло троном, ну, а дальше – сами понимаете… Расставались всегда долго – многие будинцы сидели до последнего, пока сторож не попросит на выход, а выйдя на улицу, ещё долго гуляли всей компанией, неохотно расходясь по домам.

На фото слева направо: врач Николай Ефремов, поэт Травник, кинорежиссёр Илья Сергеев и бард Михаил Будин на даче у декана философского факультета МГПИ Михаила Ющенко. 1994 г.

Интересно, но я всегда знал, когда именно начинались Мишины занятия. И дело не в расписании, а в одной весьма необычной примете: стоило Мише появиться в «домике», как он ласково называл Дом пионеров, то по всем этажам растекался запах русской парной бани. Нет, не подумайте ничего такого: просто Миша заваривал чай из трав в туристском ка́не, долго кипятил его, а то, что оставалось на дне, периодически сливал в унитаз. Бывало, это приводило к засорам, на что крайне недовольно реагировал Шпунтик, поскольку именно ему приходилось ликвидировать последствия, как говорила наша директриса, «будинской самодеятельности».

Вечер, тишина, свечи, аромат травяного чая и гитара – вообще-то идея очень неплохая. Правда все побаивались, что ещё немного – и на первом этаже, на занятиях будинского клуба, дело и до костерка дойдёт: возгорится он прямо на полу и запахнет свеженькой хвоей да печёной картошечкой – это ж Миша! Конечно же, ничего подобного не произошло, но аромат мяты, медуницы, таволги, пролезавший аж под лестницу и доходящий до подвала, лично меня очень радовал. Как только я это чувствовал, то шёл к Михаилу: спускался вниз, тихонько стучался и приоткрывал дверь. Миша едва заметным кивком головы приглашал меня на огонёк. Войдя, я усаживался где-нибудь в укромном местечке, дабы не смущать присутствующих, и с удовольствием слушал и песни ребят, и выступления своего друга, наблюдая за живой и непосредственной атмосферой всей компашки. Это было нечто! Тут вам и пламенные взгляды юных менестрелей и влюблённые, как бы с поволокой, поглядывания молодых барышень-бардесс. Замечу, что выступлениями своих исполнителей будинский Клуб авторской песни «Ясенево» в районе славился. Сюда записывались талантливые, под стать руководителю, ребята и потому мне всегда было интересно слушать их творения.