Ирина Солак – Когда прошлое молчит (страница 34)
— Эдуард Семенович?
— Да, Вить, спасибо, что приехал так быстро, — он протянул руку и сжал мое плечо. — Ты как?
— Не знаю, — я взъерошил волосы. — Где мы?
— Квартира Анны. Та, что пропала пару дней назад…
— Она тоже?..
— Нет, только Макс. Работа быстрая и чистая, он просто вышиб себе мозги.
Я неверяще уставился на начальника. В его глазах отражалась боль, смешанная с непониманием и замешательством. Такой взгляд можно встретить у загнанного в угол, раненого и уставшего животного. Когда-то он говорил, что каждый его подчиненный для него часть семьи и сейчас я видел в его глазах, что он только что потерял не просто сотрудника. Потерял близкого, который не просто ушел, но и сильно подвел Эдуарда Семеновича.
— Сам?
— Там записка, многое объясняет. Но и путает. Если ты в порядке, я имею ввиду, после травмы, зайди и посмотри сам.
Эдуард Семенович, слегка качнувшись, сделал шаг в сторону, открывая мне дорогу. Я неуверенно направился в комнату, озаренную тусклым светом энергосберегающей лампы. Полицейский язык. Я должен видеть место преступления, а не тело друга с вынесенными мозгами.
Это не его перекошенное лицо, это посмертная маска трупа.
Красные пятна на стене и ошметки мозгов — это лишь последствия выстрела.
Металлический запах так же никак не относится к Максу.
Просто кровь жертвы распространяет мерзкий аромат по комнате.
На прикроватном столике, заполненным яркими гламурными журналами лежала маленькая записка. Написанная размашистым почерком, который я регулярно наблюдал на рабочем столе в виде скомканных листов бумаги с жирными пятнами. Я протянул было руку, одергивая себя, как из-за спины раздался хриплый голос шефа:
— Бери, твои отпечатки уже мало что изменят.
Плотная бумага из знакомой записной книжки. Буквы подрагивали, словно их писали в спешке, пытаясь выразить мысли быстро и безболезненно:
«Это я убил Светлану и Александру. Пытался убить и Анну, но не смог. Она сбежала позавчера и больше в этот город не вернется. Простите меня, но так было нужно. Они это заслужили. Я не хочу провести свои дни в тюрьме, если Анна меня сдаст, поэтому лучший выход — сделать все самому. Не ищите виноватых, я действовал один.»
Я непонимающе перечитал записку. И еще раз. И еще. Беспомощно протянул ее Эдуарду, но он лишь покачал головой:
— Ребята из областного центра уже едут. Они берут дело в свои руки. Мы больше этим не занимаемся, слишком причастны эмоционально, по их мнению.
— Но, Эдуард Семенович, тут же все не сходится, Макс не может быть к этому причастен, даже мне это понятно невооруженным взглядом!
— Мне тоже, но такая записка, смерть напарника, подчиненного… Даже если он и причастен — то тут мы уже ничего поделать не сможем, он свое получил, — Эдуард старательно прятал глаза. — Парни прибудут завтра утром, передашь дело и дальше можешь продолжать заниматься бухгалтерией, я зря тебя вытащил в поле…
— Эдуард Семенович! Анна не могла сбежать, она в городе, ее утром видели в той гинекологии, про которую я писал в отчете. И те, кто взорвал квартиру Саши, мы должны их найти, Леша пострадал!
— Именно, Алексей в больнице, Макс оказался одним из тех, кто убивал беззащитных девушек, а начальство сверху решилось взять все в свои руки, отстранив нас.
— Макс не мог быть одним из них, — я покачал головой, старательно отводя глаза. — Вы же сами все понимаете, так просто не может быть!
— Оставь эмоции! Я все знаю и понимаю, но ты больше этим делом не занимаешься, понятно? — В голосе Эдуарда Семеновича прозвучали стальные нотки. — Лешка в больнице, Макс… Макс здесь. Еще не хватало тебя из строя вывести и все, считай, мне голову снесут без разбирательств. И так снесут, что я дело тебе отдал, но это уже моя проблема.
— Шеф, я…
— Руки в ноги и домой. Завтра передашь все, что знаешь — и в отпуск, голову лечить. Славка и я возьмем на себя все остальное. Ты официально отстранен, понятно?
— Эдуард Семенович! Они же повесят все на Макса, вы же сами это все понимаете, им просто не интересно будет этим заниматься! — Я повысил голос, игнорируя пульсирующую боль в голове. — От того, что мы сейчас отойдем в сторону, будет только хуже, они просто замнут дело. Кому есть какой интерес до нашего маленького городка?..
— Отправляйся домой, Вить. Это приказ.
Я зажмурил глаза и тряхнул головой. Сам же этого хотел… Но явно не такой ценой. В последний раз окинув взглядом комнату, я задержал взгляд на Максиме. Дырка в голове, ужас в глазах, кровавые подтеки, ставшие багровыми на бледных щеках. В руках небольшой револьвер, а ноги подогнуты. Словно он сидел на коленях и неловко встал в какой-то момент, потерял равновесие и завалился на бок. Жертва. Место преступления. Друг. Резко рванув вперед, я вышел в коридор. Пол жалобно скрипнул. Я, не видя перед собой ничего, выскочил на улицу, где Толя молча курил вонючие сигареты.
Я судорожно втянул воздух и хрустнул костяшками пальцем, пытаясь сдержать ярость, клокочущую внутри.
— Угостить?
Я молча кивнул и привычным движение вытащил из карманов брюк старую зажигалку. Многообещающая надпись «Мы прорвемся» практически стерлась, потеряв «орв», но мозг автоматически подставлял туда совершенно другие буквы. Вытащив сигарету из полупустой пачки, я щелкнул огоньком.
— Ты же, вроде, бросил? — Отвлеченно протянул Толя, ковыряя сорванный ноготь.
— Видимо, уже не сегодня…
— С нашей работой… Бросить трудно, пальцы автоматом ищут какой-то отвлекающий фактор, — он выдохнул плотный белый дым. — Вот почему все привычки такие?
— Какие?
— Вредные…
— Не понял вопроса, — я склонил голову, смотря вдаль.
— Почему человек в стрессовые ситуации пытается убить себя? Алкоголь, никотин, еще какая-нибудь пакость? Нет, чтобы достать из кармана крючок и начинать вывязывать узоры на коврике?
— И как ты себе это представляешь?
— Вместо комнат для перекуров должна быть комната вязальщиков. Или оригамистов. Или вышивальщиков. Или на губной гармошке пусть играют…
— Я бы с удовольствием на такое посмотрел, — я невесело усмехнулся.
— Не посмотришь. Человеку нужно себе вредить, мы без этого не можем, понимаешь? Нам нужно себя за что-то наказывать, — хлопок от резинки. — Платить за придуманные грехи похмельем, рассчитываться за ошибки раком легких… Альтернативная версия линчевания, только без плеток.
Я в очередной раз проводил глазами движение его рук. Эти щелчки, словно отдельный ритуал, который он проводил ежеминутно, всегда заставляли меня морщиться. Привычка Анатолия, которую мы с Максом прозвали «вытрезвителем», была притчей в нашем заведении. Макс говорил, что у Толи в квартире хранятся всевозможные плетки и палки, а я скромно считал, что он и без оборудования грызет себя за что-то изнутри.
— Мы и так себя наказываем, дополнительные атрибуты не всем нужны…
— И то правда, каждый наносит себе раны самостоятельно, — он закашлялся. — Просто у всех разные степени самобичевания. Кто-то действительно заслуживает наказания, но все, что он делает, это щипает себя за кожу, морщась от укуса комара. А тот, кто и мухи не обидит, тот бьет себя за каждый неверный шаг, убежденный в том, что он заслуживает за это самой мучительной кары.
— Что тогда заслуживаем мы?
— Минимум — моей резиночки, которая отрезвляет болью. А максимум — отдельного котла, наполненного нашими самыми потаенными страхами…
Я пожал плечами, ощущая, как такой знакомый туман заволакивает мозги, унося часть проблем на второй план. Губы стали сухими, в горле заскребли, а отвратительный дым попал в глаза. Но это ощущение…
— Вот, правильно, — Толя протянул мне салфетку. — Накажи себя и плачь. А потом бросай все и отправляйся грешить по новой.
Анатолий бросил в грязь окурок, щелкнув резинкой на запястье, направился внутрь дома. Его руки подрагивали, заставляя неизменный чемоданчик позвякивать, словно металлические цепи. Я продолжал втягивать горький дым, позволяя ему заполнять легкие, а глаза — непроизвольно слезиться. Хотелось закашляться, выплевывая легкие, но я старательно держал все в себе. Дым, боль и панику. Анна жива и с другими людьми. Моего друга убили. Он точно не мог сам пустить себе пулю в лоб, прервав жизнь. Не такой человек он был. Макс запланировал свою жизнь на ближайшие десятилетия, он не мог просто покончить жизнь, осознавая, что план не завершен. Я в это не верил.
Сердце сжималось, а ноги сами по себе несли от этого страшного места. Последнего прибежища Макса, который клятвенно обещал, что доживет до дня победы нашей сборной в лиге чемпионов. Человек, который хранил в темном шкафу бутылку дорогого виски, приговаривая, что так он со временем станет не «восемнадцатилетним», а «тридцатилетним», а может, и больше. Я шел по темным улочкам и прокручивал в голове события последней недели. Если бы тогда Макс не вытащил пушку в «Мусорке», если бы персонал и посетители не стали трепаться, если бы…
Тысячи «если» и миллионы вариантов развития событий крутились в голове, сменяя одно на другое. Я винил себя, винил Эдика, винил того парня с двумя родинками. Винил всех, чьи имена приходили на ум. Но больше всего я ругал Макса. Самовлюбленный идиот. О мертвых обычно говорят либо хорошее, либо ничего, но сейчас я был готов обозвать его любыми словами, выполнить все желания, лишь бы все это оказалось ложью.