Ирина Шайлина – Тихоня (страница 9)

– Потому что так делать нельзя, – снова шепнула она и снова за губу свою принялась.

И в глаза не смотрит. Вообще словно глядит куда-то в туманную даль сквозь меня и трясётся всем телом. Непонятная зверушка. И злюсь я на неё. Может, и правда, прихлопнуть и дело с концом? Выходит, и не нужна она мне, только зря представление устраивал.

– Как ты меня про себя называешь?

И правда, интересно стало. Она же такая вся… домашняя, моя лягушонка. Белая, чистенькая, в блузке. Жизни настоящей не видела и точно считает себя лучше меня.

– Громилой, – начала она еле слышно. – Великаном. Ещё иногда мутантом.

Я запрокинул голову и засмеялся. Мутант, надо же! Мне это даже нравится.

– И что мне с тобой теперь делать? Давай в окно выброшу до конца. Понимаешь, мне очень не нравится, когда меня бьют. Особенно такие вот тихони. Прям сразу такая кровожадность во мне просыпается.

Боится. И взгляд заметался. Неожиданно, но мне ещё и обидно. Я по определению плохой. В садике ещё им начал быть. К подростковому возрасту меня даже мама опасалась, это легко читалось в её взгляде. Маму обидеть я бы никогда не смог, но вот ожидания остальных вполне оправдывал. Ненавижу тихонь, отличниц, девочек пай из благополучных семей. Относятся к тебе, как к червяку, а сами поглядывают плотоядно. Нормальным человеком считать отказываются, а вот для постельных утех вполне гожусь. А у этой даже на такие мысли духу не хватало.

– Сынок, ты же хороший, – гладила мои волосы мама.

Хороший, ага. Когда сплю. Для мамы я ещё старался, но её не стало, когда мне было шестнадцать. До совершеннолетия два года, во мне росту под два метра, но кого это волновало? Все равно упекли в детдом, где до восемнадцати и продержали. И это тоже моей хорошести не прибавило. Зато ненависти к таким вот чистеньким девочкам стало больше. Я старался держаться от них подальше, право слово, разве нужна мне их чистота? А теперь смотрю на одну из них, и что делать со свалившимся внезапно счастьем не знаю. Убить? Смешно. А вот показать кто хозяин можно. Смотрю на её губу прикушенную и идея просто сама в мозг лезет, не давая ни о чем другом думать.

– Мутант, говоришь? – переспросил я. – А смогла бы ты такого мутанта поцеловать?

– Н-нет…

И после этого «нет» от такой зашуганной, по сути лягушонки я разозлился совсем. Во мне проснулось упрямство и давно уже позабытое желание сделать назло. Эти два качества, по мнению мамы и являлись корнем большинства моих проблем.

– В окно выброшу, – я говорил вполне серьёзно, даже сам в это поверил. – Прямо сейчас.

Она тоже поверила. Сделала шаг ко мне. Глаза закрывать не стала. Они карие, большие, а из-за блестящих в них слез вовсе кажутся огромными. Мне даже жалко её стало. Хотя, какая жалость, если я хренов мутант? Серый, блядь, волк. Пусть целует. Потом понял – даже на цыпочках не дотянется и чуть наклонился к ней, чувствуя себя весьма нелепо. Чем занимаюсь, вообще? Мы едва соприкасаемся губами, на редкость неуклюжий и странный поцелуй. Я касаюсь её губ языком, пробую на вкус. Они солёные от слез. Такими темпами она насквозь просолится, как селёдка. Она же всхлипывает, словно… я сожрать её собираюсь. Я хренов насильник трепетных и непременно девственных дев! Отодвигаю девушку от себя, и чувствую себя гадко – словно в грязи испачкался. Хотя по сути, если забыть, что сия пигалица недавно тягала труп по лесу, над ней можно смело труп рисовать.

– Харе рыдать, – мирно попросил я. – Задрало.

Девушка сбежала в ванную. Угадайте, зачем? Правильно, рыдать. Я вернулся на кухню. Готовка всегда помогала мне сосредоточиться. Вот и сейчас, мерно стучит по разделочной доске ножик, и в такт ему шестерёнки в голове крутятся. Лягушонка не убивала. Невероятно, но факт. Но кто это сделал? То, что пропало ещё не найдено – мне бы сообщили. Полезные знакомства отличная штука. Значит оно либо у моей лягушонки, либо у тех, кто Леху упокоил. Он точно никому не звонил, меня озаботил этот вопрос, и переадресацию с его вызовов на свой телефон я поставил ещё днем того воскресенья, умыкнув на минуту мобильный в маршрутке. Алексей не знал, как ему быть и в панике метался по городу, не зная, куда ему идти. В тот день у него было три встречи. Одна из них – с моей, рыдающей в ванной девицей. И я на все сто уверен, что во-первых, за ним не было никакого хвоста, кроме меня. Во-вторых – решение спрятаться на чужой даче товарищ принял спонтанно. Кто его мог там найти? Однозначно кто-то из знакомых. Значит, лягушонка мне ещё пригодится.

– Сейчас сломаю дверь, – крикнул я, выглянув в коридор. – И тогда тебе точно будет негде рыдать.

Щелкнула задвижка и моя зареванная клиентка вышла. Ушла в комнату и спряталась под одеяло. Тем временем борщ был готов, пах замечательно, уверен, гостья тоже голодна. Церемониться мне с ней надоело, я сдернул с неё одеяло. Она вскрикнула, руки на груди скрестила, пытаясь спрятаться хоть так.

– Да не посягаю я на твою честь! – рассердился я. –  Встаёшь, кушаешь. Потом стараешься быть мне полезной. Если получится – отпущу.

– Честно?

Я вздохнул и вернулся на кухню. Она тихонько за мной следом. Ела осторожно, словно отравлено, и на меня мельком поглядывала. Злость во мне ещё не стихла, на неё, за глупость и безрассудство, на себя за импульсивные поступки. Поэтому я ел молча. Вообще, молчание – золото. Это я на своём примере понял, и уже очень давно. Забросив тарелку в мойку, отыскал в комнате тетрадь школьную, в клетку. По математике, Филиппов Игорь, второй класс одиннадцатой школы. Уже пожелтела от времени, зато половина страничек не исписана. А по первой половине судя Филиппов был заядлым лоботрясом. Карандаш лежал на трюмо. Я сел и принялся рисовать. Чужое лицо выходило слишком резким, сказывалось моё раздражение. Оно проявлялось на странице линия за линией, и всклокоченные волосы, и хитрые глаза, и торчащий кадык.

– Вы рисуете? – изумилась лягушонка за моей спиной.

– Ещё умею читать и писать, – отчитался я. – Таблицу умножения помню. Если напрягусь то и логарифмы. Мужичка узнаешь?

– Это Федот. То есть… его так не зовут, кличка. А как зовут я не знаю. Это Лёши друг.

– Потом все расскажешь.

И принялся за второй портрет. Это женщина. Молодая, наверное, и тридцати нет. Коса неожиданная, толстая, сейчас таких не носят. Крупные черты лица, впрочем, достаточно выразительные. А в глазах та же хитринка, что и у первого. Девица ойкнула. Понятно – знает.

– Это Ангелина. Моя подруга. И бывшая Лешки.

– А ты Лешке кто? – поневоле заинтересовался я.

– Тоже бывшая… Он сначала меня бросил, а потом его Ангелина бросила. Но мы с ней дружим всю жизнь.

– Святая простота, – вздохнул я. – В общем, звонишь своей Ангелине. Выманиваешь. Мы её похищаем. Обижать не буду, в форточку тоже – она тебя потяжелее. Учти, мы её спасаем. Иначе её тоже убьют, как Лёшку вашего. Потом тоже самое с Федотом. Потом я дожидаюсь гостя, который непременно придёт, и всех троих отпускаю с миром. Понятно? Я клушка, вы мои цыплятки.

Девушка кивнула, явно мне не доверяя. Как бы не замыслила чего, тихоня. С такими надо всегда настороже нужно быть, мало ли какие мысли бродят в хорошенькой головке.

– Номер подруги наизусть помнишь?

Снова кивнула. Я полез за телефоном. Надо лягушонку посадить так, чтобы разговаривая окошко видела, а то мало ли, забудется, ляпнет лишнего. Телефон я ей протянул. Она приняла его, а потом в глаза заглянула, что вообще редко делала.

– А можно, я маме позвоню? Она наверное волнуется… Я всегда ночую дома, понимаете.

Я подавил тяжёлый вздох. Сам связался с детским садом, сам виноват. И махнул рукой – звони. Только главное реветь опять не вздумай.

Глава 6. Василиса

Поразительно, столько всего произошло, а больше всего меня задело то, что он не захотел меня целовать. Я… обиделась, вот. То есть, я сама не захотела бы с ним целоваться даже под страхом смертной казни, а вот то, что этого не хочет он, обидело. Я шагнула вперёд, а он едва губами коснулся и отодвинулся. Посмотрел ещё на меня, как я смотрю на тараканов и пауков, которых считаю невыразимо противными. Я противная, вот.

Заперлась в ванной, рассмотрела себя как следует в зеркале. Ну, нечёсаная да. Я же не виновата, что у мутанта волосы только ёжик короткий, и поэтому он расчесок не держит. А пальцами в мозолях особо не расчешешься. И ревела. Опухла. А кто бы не ревел? Ни крема тебе тут самого завалящего, ни пудры… Хотя, я всегда считала себя хорошенькой. Не красотка с обложек журналов, нет. Но… милая же. И глаза у меня красивые, пусть и скучно карие. И фигурка, пусть и тощая, но пропорциональная. А тут… Громиле симпатичной не кажусь. Не хотят меня целовать.

Пошли уже сутки, как меня оторвали от дома р средств гигиены. Я вздохнула и потянулась к зубной щётке моего пленителя. Сначала потерла ею о кусок мыла, потом хорошенько промыла горячей водой. А потом… почистила зубы. Громила, конечно, был страшным, но брезгливости не вызывал – вон какой чистенький и белозубый. А я… докатилась. Помылась, как сумела, повесила сушиться свои единственные трусы на батарею, прикрыв салфеткой – все же, неприлично. Хотя, и без трусов ходить неприлично, хотя кто в штанах заметит.

Мутант вновь меня поразил. Он… рисовал. Лица из-под карандаша выходили удивительно живыми и узнаваемыми. Казалось, он даже характер Линки передал, как только сумел? Мне бы чувствовать себя предательницей, а я обрадовалась. Вместе с Ангелиной мы точно что-нибудь придумаем. Она не такая трусливая, как я. Поэтому выманила её на встречу, на которую она даже согласилась.