Ирина Шаповалова – Путь домой (страница 3)
Маргариту снова увели. Мать Элоди прикоснулась к плечу Алисси и в этом прикосновении было одобрение ее молчаливого согласия. Но Алисию это одобрение жгло изнутри, ноги подкашивались, сердце выскакивало из груди. Быстрым шагом она уходила, ей хотелось скорее покинуть место своего предательства.
В своей келье Алисия пыталась молиться. Но слова распадались, не долетая до губ. В ушах стоял тот самый смех, переходящий в рыдания.
«Ты только что подписала смертный приговор. Своими руками,своим молчанием. Завтра ее поведут на костер. И ты будешь среди тех, кто смотрит. – Голос Рафаэля прозвучал с новой, леденящей ясностью. В нем не было укора. Лишь страшная истина.
Волна отчаяния и ярости накатила на нее. Она схватила нательный крест, впившийся в кожу, и дернула. Тонкая цепочка лопнула.
– Я не хочу твоего милосердия! – прошептала она в пустоту, швыряя крест в угол. Она отрекалась не от Бога. Она отрекалась от сострадания, выбирая сторону справедливого гнева.
Ночью ей приснился сон. Она стояла на краю, глядя на огромный костер, сложенный не из поленьев, а из хрупких, сияющих сгустков ее прошлых жизней. И понимала, что это она сама поднесла факел.
Она проснулась с одним четким ощущением, засевшим в мозгу, как заноза: «Это только начало».
За окном, в предрассветной тьме, завывал ветер.
И чаши весов качнулись.
Глава 4. Нити правды.
Алисия проснулась от того, что её руки горели. Она вскрикнула, отбрасывая одеяло, но на коже не было ни волдырей, ни покраснений,лишь ледяной пот. В ушах стоял треск пламени, а за веками плясали отражения тысяч осуждающих глаз, сливающихся в единое кострище. Она метнула взгляд по углам кельи, ища утешения в знакомых голосах, но впервые за всё время здесь царила полная, оглушительная тишина. Ни шёпота Рафаэля, ни ядовитых намёков Дариона. Лишь стук собственного сердца.
Ноги сами понесли её вниз, по скрипучим ступеням, в царство сырости и страха. Сердце бешено колотилось, предупреждая об опасности, но нечто сильнее страха гнало её вперёд.
Маргарита не лежала на соломе, а сидела, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. Её руки лежали на коленях ладонями вверх, словно ловили нечто незримое. На лице не было ни страха, ни отчаяния,лишь странное, недосягаемое спокойствие.
– Ты не спишь, – тихо сказала Алисия, и её голос прозвучал грубым нарушением тишины.
Маргарита медленно открыла глаза. В тусклом свете факела они казались бездонными.
– Нет, дитя. Я слушаю.
– Что можно услышать в этом месте?
– Жизнь, – просто ответила женщина. – В щели между камнями пробивается пылинка. В углу паук плетёт сеть. Всё это жизнь. Всё это творение Божье. Даже здесь.
В этот момент луна вышла из-за туч, и её бледный свет хлынул через узкое зарешеченное окно, осветив лицо Маргариты серебристым сиянием. Она улыбнулась и в этой улыбке была бездна печали.
– Я не всегда жила одна в лесу, – начала она, и голос ее зазвучал тихо и ровно, словно она рассказывала сказку. – Была у меня семья. Муж, Жан. Двое детей, мальчик и девочка. Луи и Мари.
Она замолчала, глотая комок в горле.
– Чума забрала их за одну неделю. Сначала Луи, такого весёлого, всегда с синяками на коленках. Потом маленькую Мари…,она так любила ромашки… Я собирала их для неё, но она уже не могла их видеть.
Алисия застыла, не в силах пошевелиться.
– Жан умер последним, – продолжила Маргарита, и по её щекам медленно потекли слёзы. – Он держал мою руку и просил жить дальше. А я… я осталась. Одна. В пустом доме, где каждый уголок напоминал о них. Зачем я только выжила?
Маргарита смотрела в одну точку потом, вытерла лицо краем грязной рубахи и продолжила.
– Однажды я увидела, как соседский мальчик умирал от той же болезни. И я не смогла пройти мимо. Я помнила, как готовила отвар из шалфея и чеснока для своих,чтобы облегчить жар, унять боль. Я дала ему этот отвар. Он выжил.
Маргарита посмотрела прямо на Алисию.
– После этого ко мне стали приходить другие. Женщины, чьи дети кашляли кровью. Мужики, подхватившие лихорадку в болотах. Я не колдовала, дитя моё. Я просто не могла пройти мимо чужой боли. Потому что боль, я узнаю её с первого взгляда.
В груди Алисии что-то сжалось. Образ злобной, греховной ведьмы рассыпался, словно труха, а перед ней сидела простая женщина, изуродованная горем и жестокостью людей.
– Почему… – голос Алисии сорвался. – Почему вы не боитесь? Костра… смерти…
Маргарита внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде появилось что-то похожее на жалость.
– Смерти я не боюсь, дитя. Я уже умерла, когда потеряла их. Я боюсь только одного, стать такой же слепой и жестокой, как те, кто меня обвиняет. Увидеть в человеке только грех и не разглядеть в нём боль.
Когда Алисия, шатаясь, поднялась в свою келью, тишина в её голове лопнула.
«Слабые всегда ищут оправдания в своих страданиях.» – прошипел Дарион. «Она играет на жалости. Не поддавайся!»
Но тут же, чистый и ясный, как тот лунный свет, прозвучал голос Рафаэля: «Ты увидела правду.Ты увидела душу. Теперь выбор за тобой, Аэлис. Выбор всегда за тобой».
Алисия подошла к деревянной миске с водой и заглянула внутрь. В темной, неподвижной поверхности она увидела своё отражение, испуганные глаза, дрожащие губы. И впервые она не увидела в них праведности, твёрдости или избранности. Лишь смятение, стыд и жуткую, всепоглощающую неуверенность.
Она отшатнулась от миски.
«А кто же тогда ведьма на самом деле?»
Глава 5. Цена правды.
Воздух в монастыре сгустился, словно перед грозой. Он был наполнен не запахами утра, а тихим гулом подавленного возбуждения. Сестры перешептывались, бросая украдкой взгляды в сторону площади за стенами обители, где слышались грубые мужские голоса и скрежет возимых брёвен.
Мать Элоди собрала всех в трапезной. Её лицо было подобно высеченной из камня маске святого гнева.
– Сегодня день очищения! – возвестила она, и её голос резал тишину, как нож. – Дьявол, проникший в наши пределы, будет изгнан огнём! До заката строгий пост и молчаливая молитва. Каждая из вас должна вымолить прощение за то, что скверна ступала по нашей святой земле.
Алисия стояла, сжавшись, чувствуя, как слова настоятельницы жгут её изнутри. Через узкое окно она видела, как на площади мужики в грубых одеждах складывают правильный, страшный холмик из хвороста вокруг высокого, почерневшего от прошлых казней столба.
Но сердце вело её вниз, в подземелье, вопреки запрету, вопреки страху. Она должна была увидеть её. В последний раз.
Маргарита сидела в той же позе, что и прошлой ночью. Но теперь её лицо освещалось не луной, а тусклым лучом утреннего солнца, пробивающегося сквозь решётку. И на этом лице был мир. Не покорность, а мир.
– Ты пришла, – тихо сказала Маргарита, не открывая глаз. – Не надо бояться.
– Как вы можете, так спокойно? – выдохнула Алисия, и её голос дрожал.
Маргарита открыла глаза и улыбнулась. Это была улыбка, полная такой печальной нежности, что у Алисии перехватило дыхание.
– Я видела настоящий ужас, дитя. Видела, как угасают глаза моих детей. По сравнению с этим, огонь всего лишь миг. А они… – она кивнула в сторону, где были слышны голоса матери Элоди и отца Григория, – они просто боятся. Боятся боли, боятся смерти, боятся всего, чего не понимают. Не их вина, что они видят демонов в каждой тени. Их вина лишь в том, что они не хотят зажечь свет.
– Покайтесь, может они простят вас. – неуверенно произнесла Алисия
Но Маргарита лишь улыбнулась.
Алисия понимала,что никакое раскаяние не спасет Маргариту. Но что-то же нужно сделать.
–Но что? Побег?Мольбы о прощение?– сознание Алисии искало выход.
Площадь кишела народом. Лица, искаженные любопытством, страхом и странным, праздничным возбуждением. Маргариту вывели. Она шла сама, с высоко поднятой головой, и её спокойствие действовало на толпу тревожнее, чем истерика.
Отец Григорий зачитал приговор, его голос вился над головами, как ядовитая змея. Палач подвел Маргариту к столбу, привязал. Взял факел.
«Молчи! Это твой последний шанс остаться чистой в их глазах!» – ревел в голове Дарион.
«Говори» – было единственным словом от Рафаэля.
Палач поднес факел к хворосту. Первый сухой щелчок.
– Стойте!
Крик вырвался из её горла прежде, чем она осознала это. Алисия выбежала вперед, расталкивая ошеломленных людей.
– Она невиновна! – её голос, хриплый от напряжения, разорвал ритуал. – Она лекарь! Она спасала! Я… я лгала! Я назвала её ведьмой из страха и гордыни!
Наступила мертвая тишина, а затем площадь взорвалась гулом. Отец Григорий побледнел от ярости. Мать Элоди смотрела на неё с таким отвращением словно увидела воплощение самого Люцифера.
– Держи её! – прошипела мать Элоди. – Дух лжи овладел ею! Она в сговоре с нечистой!
Крепкие руки схватили Алисию. Она не сопротивлялась.