Ирина Шаповалова – Путь домой (страница 2)
– Я… не хочу! – выдохнула она. И это был не выбор в пользу одного из них. Это был крик отчаяния уставшего ребенка.
И прежде чем Рафаэль или Дарион успели что-то предпринять, ее душа, не выдержав напряжения, совершила рывок. Не вверх, не вниз, а вперед по течению Пути Оценки, туда, где дымка Лимба сгущалась, готовясь к новому воплощению. Она не выбрала ни света, ни тьмы. Она выбрала отсрочку. Она бежала.
Дарион усмехнулся, и его образ начал таять, растворяясь в тенях.
– До скорой встречи,на Земле.
Рафаэль остался один. Он смотрел вслед удаляющегося огонька, в котором теперь бушевала буря. Его бездонные, спокойные глаза были полны решимости. Битва только началась. И ареной ей снова станет хрупкий, жестокий, прекрасный мир под названием Земля.
Глава 2. Белый рукав.
Бесконечность Лимба разбилась о каменный пол холодной кельи. Воздух, еще недавно звеневший миллионами прожитых жизней, здесь был густым и тяжелым, вымощенным запахами воска, вчерашнего хлеба, влажной шерсти ряс и вездесущей, въевшейся в стены сырости. Сквозь единственное замурованное окно сочился тусклый свет зимнего дня, не согревая, а лишь подчеркивая промозглый холод. Где-то за стенами монастыря Святой Клары медленно умирал от дождя и грязи средневековый город.
Сестра Алисия, в чьей груди билось растерянное сердце души Аэлис, пыталась молиться. Но слова застревали в горле, превращаясь в комок страха и раздражения. Ее тонкое сияющее сознание, привыкшее к просторам Лимба, билось о тесные стены человеческого тела и его инстинктов.
«Узри в ней себя. Пожалей. Она боится».
Голос Рафаэля был тих, как интуиция. Он являлся ей в редком теплом солнечном зайчике, который на миг пробивался сквозь щель и ложился на каменный пол. Она смотрела на это золотое пятно, этот клочок потерянного рая, и жаждала его тепла, но не могла его ухватить.
«Она – грешница! Ты – слуга Господа! Покажи свою силу! Если ты проявишь мягкость, мать Элоди сочтет тебя слабой»
Голос Дариона резал сознание, четкий и ясный. Он был повсюду. Он был острой занозой в грубой деревянной лавке, о которую она постоянно цеплялась рукавом. Он шептал ей о ее превосходстве над другими, простоватыми послушницами, когда они слюняво шептали молитвы. Он наполнял ее холодной гордостью, когда мать Элоди говорила о смирении. «Смирение? Для слабых. Ты избрана».
Дверь в келью отворилась с душераздирающим скрипом. На пороге стояла мать Элоди. Ее лицо, испещренное морщинами, как старая пергаментная карта, не выражало ничего, кроме холодной решимости. Когда-то она пришла в монастырь молодой девушкой с большими глазами и с большим сердцем. Но сейчас,пройдя через годы страха и ужаса, она приняла все правила этого монастыря и все законы времени.
– Сестра Алисия, вставай. Господь послал нам испытание.
Она повела ее в подземелье, и по пути сухо объяснила:
– Местная жительница. Маргарита. Колдунья. Лечила травами, говорила с животными. И… ее корова давала молока вдвое больше, чем у других. Ты будешь присматривать за ней.
Подземелье встретило их смрадом, спертый воздух, смешанный с запахом гнили и человеческой немощности. В углу каменной ниши, на прелой соломе, сидела женщина. Ее платье было в клочьях, волосы спутаны. Она не имела возраста, ее глаза выражали усталость и покой одновременно. Лишь руки выдавали в ней молодую женщину. Руки с нежной, и казалось с прозрачной кожей. Когда она подняла голову, Алисия увидела не ведьму, а испуганную, избитую женщину.
– Пить… Ради Бога… – прохрипела Маргарита.
Алисия замерла, сжимая в руке кружку с водой. Внутри нее все закипело.
«Узри в ней себя. Вспомни свои страхи. Пожалей. Она боится». – Напоминал Рафаэль, и его голос тонул в громе ее собственного сердца.
«Она грешница! Твоя власть судить! Покажи свою силу!
Маргарита, не дождавшись, подползла к ней и схватила ее за рукав.
– Пожалуйста, сестра…
Ее грязные, дрожащие пальцы впились в белоснежную ткань.
И Алисия сломалась.
– Не прикасайся ко мне, служительница Сатаны! – крикнула она, и ее голос прозвучал чуждо и уродливо.
Она грубо оттолкнула ее. Женщина с тихим стоном ударилась о стену и затихла. В ее глазах погасла последняя надежда.
Алисия выскочила из темницы, захлопнув дверь. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь унять дрожь. Она чувствовала не праведный гнев, а стыд и смятение. Но тут же голос Дариона прошептал: «Это была святая брезгливость. Ты выстояла».
Она посмотрела на свой рукав. На ее белом одеянии осталась полоса грязи от прикосновения Маргариты. Она принялась тереть ее, сдирая кожу о грубый камень стены, пытаясь стереть след, доказательство ее падения.
Но грязь не оттиралась.
Глава 3. Весы праведения.
Рассвет не принес света. Алисия проснулась от собственного сердцебиения, выскакивающего из груди. На соломе она ворочалась, пытаясь сбежать от взгляда того самого, полного страха и немого вопроса. Но первым чувством, вытесняющим ночной ужас, стал гнев. Едкий и раскаленный.
«Ты видела ее страх? Это слабость. Ты была сильна. Ты осталась чиста». – Голос Дариона лился, как масло в огонь, разжигая в ней праведное негодование.
Она посмотрела на пятно на рукаве. При дневном свете оно казалось еще отчетливее. Но теперь это был не знак позора, а знак сопротивления злу. Награда за твердость.
«Ты видела ее боль? Это была твоя сестра». – Шепот Рафаэля был так тих, что его можно было принять за скрип мыши за стеной. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи.
Дверь в келью распахнулась без стука. В проеме стояла мать Элоди.
– Иди. Требуются твои глаза.
В келье настоятельницы пахло сушеными яблоками и влажным камнем. Рядом с матерью Элоди сидел отец Григорий. Его лицо, узкое и острое, напоминало клинок. Глаза, маленькие и горящие, обжигали все, на чем останавливались.
– Сестра Алисия станет свидетелем, – сказала мать Элоди. – Ее душа чиста, и она видела одержимость той женщины.
Маргариту ввели в комнату. Она шла сама, её не тащили. Казалось, всё сопротивление в ней было сломлено. Но когда она подняла голову, Алисия увидела не покорность, а ледяное, бездонное спокойствие. И её взгляд, словно шило, снова уперся в Алисию.
Отец Григорий сложил худые пальцы на столе.
– Ну что ж, дитя моё. Говори. Когда дьявол впервые постучался в твоё сердце?
Маргарита молчала.
– Лечила ты травами? – перебила мать Элоди, её голос скрипел, как ржавые вериги. – Отвар из папоротника младенцу от глистов давала?
– Да – тихо выдохнула Маргарита. – Спасла его. От смерти.
– Спасла? – отец Григорий язвительно усмехнулся. – Или отсрочила его переход в райские кущи, дабы дьявол успел завладеть его душой? Ты вмешалась в Промысел Божий, женщина!
– А мой муж… – снова начала Маргарита, но мать Элоди тут же вонзила в неё свой взгляд.
– Муж твой, Пьер, умер в страшных муках после твоего зелья! – воскликнула она.
– Это была лихорадка! Я лишь облегчала…
– Облегчала переход в ад! – гремел отец Григорий, ударяя кулаком по столу. – Ты призналась, что заговаривала кровь! Чьи именно имена призывала? Не Божьи, уверен!
– Я… я шептала молитву святому…
– Лжешь! – взвизгнула мать Элоди. – Свидетельства есть! Ты разговаривала с вороном на плетне! Птица слушала и кивала! Какая тварь, кроме дьявольской, станет слушать грешную женщину?
– А твоя корова! – подхватил отец Григорий, его глаза горели торжеством. – Все коровы дохнут, а твоя – молока ведро в день! Чем ее кормила? Чёрной мандрагорой, что растёт на виселицах? Или может, поила своей кровью, заключив с Сатаной договор?
Они набрасывались на неё по очереди, словно стая ворон, выклевывали последние крошки правды.
– Я никому не желала зла… – попыталась она вставить, и её голос был полон такой усталой безнадёжности, что у Алисии сжалось сердце.
– Не желала? – прошипела мать Элоди, склонившись к самому её лицу. – А разве зло не приходит в мир под личиной добра? Ты поила отварами, а на деле приучала души к дьявольским зельям! Ты спасала от болезней, чтобы люди забыли уповать на Господа! Это и есть самое страшное колдовство, колдовство против веры!
Алисия смотрела на осужденную, ожидая увидеть ненависть. Но та молча смотрела на Алисию. Ее взгляд был страшнее любого обвинения. В нем читалось глубокое разочарование и вопрос, пронзающий душу: «И ты? Ты, чьи руки должны были нести милосердие?»
Алисия отвела глаза. На полу, в луже талой воды, принесенной на сапогах стражников, она на мгновение увидела не свое отражение, а лик Ангела с глазами, полными бездонной скорби. Она резко дернулась, и образ исчез. Однако, она ощущала этот лик Ангела всем своим телом. Она хотела кричать и оправдать Маргариту, но ком подступивший к горлу и страх, дикий страх, не давали ей вымолвить ни слова. Ее кулаки сжались.
– Я ведьма! – вдруг крикнула Маргарита, и ее голос сорвался в истерический смех. – Я летала на помеле! Целовала козла! Только отпустите!
Отец Григорий с холодным удовлетворением кивнул. Мать Элоди перекрестилась.
– Дело ясное. Передадим ее властям.
Слова «передадим властям» повисли в воздухе тяжелым, зловещим звоном. Все знали, что они означают. Костер.
Маргарита перестала смеяться. По ее грязным щекам покатились слезы, но взгляд, прикованный к Алисии, по-прежнему был полон того же немого вопроса.