застегни поплотнее пальто.
С неба сыплется изморозь стылая,
серой плешью пятнает виски…
Затени, затушуй её, милая,
мановением лёгкой руки.
Седина эта божья не кстати нам,
заплутавшим во мгле вне толпы,
двум безумным, счастливым старателям,
собирающим райскую пыль…
Вечность
Здесь тихо слишком, чтоб расслышать смех.
Здесь носят глухоту как оберег.
Молчание просеяно сквозь сито.
А сказанное вслух – почти забыто.
Здесь, будто смертью смерть свою поправ,
бытует ложью вскормленная явь,
стенания сменив на хриплый шёпот,
серпы перековав опять на копья.
И праздный люд к обочинам тесня,
Таскает, как троянского коня,
по улицам скупую тень надежды,
одетую в потешные одежды.
Средь статуй, где покоятся века
под толстым слоем пыли и песка,
среди немого вычурного хлама,
такого же тлетворного, как память…
«Бросив осени под ноги лето…»
Бросив осени под ноги лето,
убегаем от той жизни к этой
из кровавых закатов в рассветы,
где гнездятся нездешние ветры,
Где роса серебрится на травах,
Где за спинами дали, как саван.
Где обителью нам и усладой —
эта ночь между раем и адом.
В этой тьме между явью и снами
наслаждаемся вдосталь плодами
с молодого запретного древа,
словно грешный Адам с грешной Евой.
И, как тени египетских мумий,
воскрешённые в мире безумий,
в этой замкнутой полости мрака
привыкаем смеяться и плакать.
«У алтарных святынь предрассветных…»
У алтарных святынь предрассветных,
на краю ускользающей тьмы,
ледяные, колючие ветры
покаянные пели псалмы.
Неземные пространства краснели,
омывая в бордовой воде,
будто в Овчей крестильной купели,
роковой распелёнутый день.
Стыл рассвет, на вчерашний похожий…
Горизонты дымились вдали…
И кукожилось сердце под кожей.
И мурашки по телу ползли.
Неприкаянный призрак муссонный
расцарапывал сонную мреть.
И мне слышались вздохи и стоны
уготованных жизнью на смерть…
«Весенней незабудкой я пророс бы…»
Весенней незабудкой я пророс бы
у рек лазурных, вскрытых ото льда,
предвидя, как под синей гладью росной
пьёт плоть мою холодная вода. 
