Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 31)

Кирилл надеялся, что после этого счастливого события ему будет ничто уже не страшно, однако через некоторое время видения вернулись. Правда, иначе.

Обычно, дождавшись момента, когда жемчуг рассвета превратится в золото полноценного утра, он падал в постель и засыпал как убитый. Просыпался он теперь от глухих, сдавленных рыданий и, напряжённо вглядываясь в темноту, различал перед собой скорчившуюся на полу фигуру. Было больно смотреть, как незнакомец рвал на себе волосы и бился головой о каменную стену, но несравненно больнее было видеть его перекошенное страданием лицо в паре сантиметров от собственного. Человек тянулся к нему рукой и силился что-то сказать, но здесь Кирилл всегда просыпался: срабатывал какой-то предохранительный клапан и слова незнакомца беззвучно растворялись в глухой, ватной тишине.

Если же человеку удавалось дотронуться до Кирилла своей ледяной безжизненной рукой, то он с криком просыпался, и его после этого его ещё долго трясло от невыразимого ужаса.

Кажется, Кирилл задремал, потому что совершенно точно не видел, как в их келье появился Радзинский. Судя по джинсам, клетчатой рубашке и собранным в хвост волосам, он приехал на машине, а не просто соткался из воздуха, чтобы их проведать. Тихонько позвякивая чашками, они с Авериным сидели за столом у распахнутого в садик окна, откуда тянуло уже вечерней прохладой, и разговаривали вполголоса.

— Мы не можем изолировать их друг от друга, — недовольно ворчал дед. — Да, Шойфет вытаскивает из него всё самое тёмное. Но это неизбежно. Кстати, последствия пока самые невинные: Шойфет лишь потревожил его глубинную память, и в дневное сознание просачивается то, что ему не надо помнить. Но не сравнить с тем, куда он на самом деле может его утащить!..

— Надо что-то делать с Князевым, чтобы их контакты не кончались каждый раз такой катастрофой, — устало шептал в ответ Николай Николаевич.

— Сделаем, — скрестив руки на груди, дед закрыл глаза и прислонился затылком к стене.

Кирилл подумал, что на месте Шойфета, услышав это многообещающее «сделаем», он бы тихо скончался от ужаса.

— Который час? — неожиданно звонко спросил он.

— Кирюша! Проснулся! — уже в полный голос радостно воскликнул дед, протягивая руки ему навстречу. Он подошёл и крепко его обнял, уколов щёку жёсткой бородой. Он него пахло солнцем, дорогой и — слегка — ладаном. — Ну и видок у тебя, парень, — подивился он, приглаживая его чёлку. — Я так полагаю, это на твоём лице не бледность, а лунный загар?

Бергер заулыбался. А дед неожиданно наклонился и понюхал его волосы:

— Коля тебя лечил? — хмыкнул он. — После него всегда кипарисом пахнет. А у тебя, интересно, какой запах получается?

— Карамель, — смущённо признался Кирилл, вспомнив, как впервые увидел у себя в руках кисточку, блестевшую от масла, когда младшая сестра ободрала об асфальт коленку.

Дед почему-то даже не улыбнулся. Задумчиво погладил его по волосам, потом крепко прижал к груди и поцеловал в висок.

— Одевайтесь оба, — решительно скомандовал он. — Ребёнку, Коля, необходимы Sonne, Wind und Wasser(2). Тебе, правда, тоже, — добавил он, присмотревшись, какие выразительные синяки под глазами украшают осунувшееся лицо Аверина. — И не надейтесь от меня избавиться. Я остаюсь, и буду выгуливать вас каждый день, невзирая на погоду.

— А как же Шойфет? — робко спросил Кирилл.

— А за Шойфета не беспокойся, — ухмыльнулся Радзинский. — Я оставил его в надёжных руках…

2. Солнце, воздух и вода — (нем.).

====== Глава 34. Тора или Диета для Шойфета ======

У этого ветхого старичка был такой огромный нос, что, казалось, он тянет его вперёд, из-за чего Исаак Израилевич и ходит таким согбенным. Брови на его подвижном лице жили своей отдельной и очень активной жизнью, делая Мюнцера похожим на умненькую, любознательную обезьянку, а живые чёрные глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, и жёсткий ёжик коротко остриженных седых волос довершали это сходство.

— Обратите внимание, молодой человек, — строго говорил Исаак Израилевич дребезжащим голосом. — Эти глаголы могут одновременно спрягаться и по одному, и по другому типу. Постарайтесь не путать их в имперфекте с глаголами, у которых первый корневой — нун. Редупликация в данном случае не указывает на потерю корневого согласного.

Роман почтительно кивал и уверенно принимался спрягать глагол «савав». Он вообще вёл себя с Мюнцером крайне аккуратно и подчёркнуто вежливо. Во-первых, из-за его ветхости — Роману казалось, что при недостаточно бережном обращении тот рассыплется. Во-вторых, он Мюнцера просто опасался — Исаак Израилевич при всей своей старческой немощи был весьма суров и деспотичен. И Роману вовсе не хотелось заработать какое-нибудь унизительное доисторическое наказание, с длинным списком которых господин Мюнцер ознакомил его в самом начале их сотрудничества.

Всякое мелкое рукоприкладство было для Исаака Израилевича в порядке вещей. Схлопотать по губам можно было, всего лишь указав в качестве огласовки патах вместо камац. А за употребление глагола «бара» вместо «аса» можно было запросто получить пощёчину.

Роман, до дрожи ненавидевший любою фамильярность в отношении себя, готов был испепелить этого дряхлого инквизитора, и с трудом удерживался от того, чтобы сделать ему в ответ какую-нибудь фантастическую гадость в рудневском духе. Останавливал его не столько древний возраст Исаака Израилевича и даже не его безусловная ценность, как специалиста, но, в первую очередь, уважение к Ливанову, которому немалых трудов стоило уломать этого старикашку взяться за обучение Романа. Подвести Павла Петровича, который так искренне переживал, что не сможет сам давать ему уроки, который так ответственно отнёсся к своему обещанию, очень не хотелось. Ведь Ливанов был настолько внимателен, что помимо всего прочего оставил ему у Мюнцера в подарок учебник древнееврейского языка, словарь и Тору на иврите. В прилагавшейся к свёртку краткой записке он просил принять всё это в качестве неустойки за невыполнение взятых на себя обязательств.

После этого Ливанов и вовсе показался Роману чем-то вроде доброй феи-крёстной, и его намерение во что бы то ни стало вытерпеть самодурство Мюнцера стало просто железобетонным.

Про себя Роман усмехался: горечь смирения — а ведь раньше он бы назвал это унижением — стала для него слаще пустой и бесплодной гордости. О, да! Он полюбил это ощущение свободы от глупых, выпивающих все душевные соки эмоций, замешанных на пустых амбициях. Он смирился даже с тем, что оказался в положении благодетельствуемого: он ни копейки не платил Исааку Израилевичу. Обсуждать эту тему Ливанов почему-то сразу наотрез отказался.

Что касается языка, то Роман с первого взгляда влюбился в еврейские буквы, каждая из которых была особенной, штучной, в отличие от безликих закорючек латинского алфавита. А открывать книгу с конца и читать справа налево вообще показалось самым естественным делом на свете. Мюнцеру, честно говоря, и не к чему было так свирепствовать. Придя домой, Роман и без дополнительных стимулов, как одержимый, слонялся по комнате, повторяя парадигмы и зазубривая слова. Мать робко радовалась внезапному интересу сына к родному языку, чего нельзя было сказать об отце, который с подозрением относился к его новому увлечению. Романа же вопрос о его национальной, а уж тем более религиозной принадлежности не волновал вовсе, и он не встревал в родительские разборки по этому поводу. Он просто твёрдо держался за ниточку, которую дала ему Карта. Но ведь им этого не объяснишь…

«Шма, Исраэль! Адонай элохейну — Адонай эхад!» (1) — твердил он, ходя из угла в угол. «Ашрей хаиш, ашер ло халах баацат решаим…» (2). Все эти тексты, которые он заучивал к урокам Мюнцера, по духу своему абсолютно совпадали с бесхитростной праведностью так полюбившихся ему пастухов. Добро — зло, свет — тьма, правда — ложь… Тот, кто поступает хорошо — блажен, кто творит зло — погибнет.

1. «Слушай, Израиль! Господь Бог твой — Бог Единственный» — (древнеевр.). Слова, которыми начинаются в Ветхом Завете десять заповедей.

2. «Блажен человек, который не идёт по пути нечестивых» — (древнеевр.). Начало первого псалма.

«Это первая ступень», — услышал он в один из вечеров у костра. — «Когда Бог сотворил мир, Он первым делом отделил свет от тьмы». Ну, да — бейн хаор увейн ахошех…(3) Так это — о нём самом? «Это о каждом, кто вступает на Путь». Какой Путь? «Духовный Путь. Путь каждого человека». Так уж и каждого?

3. Между светом и между тьмой — (древнеевр.)

— Не отвлекайтесь, молодой человек, — Мюнцер чувствительно щёлкнул его по лбу. — Где Вы потеряли артикль?..

Роман вдохнул поглубже, не позволяя себе ответного всплеска негативных эмоций. Если бы инициатива этих занятий исходила не от Ливанова, Роман решил бы, что Мюнцер в качестве учителя — это такая тонкая месть Радзинского за его собственное несносное поведение. Викентий Сигизмундович вполне мог бы так пошутить. Выдержка и смирение в качестве бонуса в придачу к знанию иврита — подарок совершенно в его духе.

====== Глава 35. Меж двух огней ======

Если изучение иврита проходило весьма успешно и бодро, то постижение магической премудрости под нечутким руководством Руднева отчаянно пробуксовывало, и постепенно, с точки зрения Романа, начало терять всякий смысл. После злополучного рудневского визита, когда босс застукал Романа во время преступных сношений с идеологическим противником, прошло уже довольно много времени, в течение которого Роман аккуратно посещал контору, но неизменно встречал там со стороны Андрея Константиновича вежливый и равнодушный саботаж своих наставнических обязанностей.