Ирина Ракша – Только свети, свети (страница 6)
Он часто опаздывал на работу. От лифта, по-ребячьи пыхтя, без оглядки бежал по коридору в свой музыкальный отдел. Порой подводил деловых людей. Но всегда умел каяться, извиняться. И в редакции ему всё прощали, особенно женщины. Они любили его уважительно и отстранённо – всё-таки сам Визбор. И бессмертная музыка песен его (порой случайных, походных, но всё же глубоко чувственных) всегда, как нимб, витала над круглой его головой. «Ты у меня одна, ⁄ Словно в ночи луна, ⁄ Словно в году весна, ⁄ Словно в степи сосна. ⁄ Нету другой такой ⁄ Ни за какой рекой, ⁄ Ни за туманами, ⁄ Дальними странами…»
Мелодия так и звучит, так и звучит у меня в душе, навечно слившись со словами. Подумала, как же должны были быть счастливы его избранницы. И благодарны без исключения…
И вот никого из них на земле уже нет. Ни сослуживцев по армии, ни женщин, ни друзей – киношных или литературных. Ни левых завистников, ни правых соратников. Никого. Все уже Там. В лучшем мире. И нет уже никаких страстей и разборок. А вот костровая песнь о его случайной походной любви осталась. (Воистину, «Нам не дано предугадать, ⁄ Как слово наше отзовётся…») А всё потому, что песни его ведь о Любви. О великом бессмертном чувстве, на котором в мире всё только и держится. Именно Любовь оставила от него ясный луч света и даже жертвенное, бескорыстное сияние, свечение. «Можешь отдать долги, ⁄ Можешь любить других, ⁄ Можешь совсем уйти, ⁄ Только свети, свети!»
Я замерла в ночи. А мелодия всё звучала во мне. Слова всё повторялись и повторялись под звуки его гитары: «Только свети, свети!» Стоп, решила я. Ура. И даже села на кровати. Вот оно. Кажется, название новой книги есть, поймано!.. Нежданно-негаданно. (А может, не случайно? Может, это по промыслу?) И я в темноте встала, босиком прошлёпала в кабинет и, ликуя, с трепетом записала: «Только свети, свети». Как подарок…
Сто лет – не срок[1]
Давным-давно я собиралась написать очерк о работе с переводами московских авторов на русский язык иноплеменных писателей. Но всё как-то не получалось. Но вот недавно прогремел столетний юбилей со дня рождения дагестанского поэта Расула Гамзатова. Я хорошо знала и его, и его верную жену Патимат (Фатиму). Расул бывал у нас дома в гостях ещё на Преображенке. И мы с Юрой горячо принимали и его одного, и вместе с друзьями. Всех четырёх народных поэтов-друзей: Расула Гамзатова, Му стая Карима, Давида Кугультинова и Кайсына Кулиева. Мой муж-художник даже собирался написать живописное полотно «Народные поэты». Они действительно были талантливыми, воистину народными и по официальному званию, и по признанию. Дагестанец, башкир, калмык и балкарец. А когда они, собираясь на съезды или конференции, прилетали из дома в Москву, обязательно появлялись у нас на Преображенке, в нашей пятиэтажной «хрущобе». И Юра делал графические наброски их портретов. Итальянским карандашом или углём на ватмане, пока мы, сидя за столом, ели, пили, шутили (ныне эти портреты находятся в Государственном музее им. М. В. Нестерова). И это был не просто застольный праздник, посиделки-вечеринки, а праздник души, мудрости и блестящего остроумия. Все четверо были старше нас, творцы предыдущего поколения. Но с радостью включили нас, молодых, в круг своих друзей. Дарили свои книги, внимание, любовь, общались с нами многие годы. А чудо-поэт Мустай Карим, Юрин земляк из Уфы, даже написал об этом отличную большую статью под названием «Талант высочайшей пробы» (см. в Интернете: Ирина Ракша, «Проза. ру»). «Мне кажется, что Юрий Ракша, пришедший в мир намного позже меня, ушедший так рано, был всегда со мной и будет до конца. Его жизнь и дело являлись не разовой вспышкой, а озарением, которое через настоящее устремлено в будущее»[2].
А вот что написал балкарец поэт Кайсын Кулиев в своём «Избранном», чудо-книге, подаренной нашей семье в 1971 году: «Ира и Юра, вы оба так талантливы, так милы и добры, что не нужны никакие эпитеты. Будьте счастливы и в жизни, и в творчестве!» Да и сами эти поэты были талантливы необычайно. И каждый из них достойно прославлял свою республику. А в те советские годы каждая республика считала за долг и честь иметь своего гения-литератора. Но, как известно, таланты не рождаются по заказу, уж я-то это знаю, поскольку самой приходилось переводить разных авторов из всевозможных концов СССР. Вон они – пять-шесть толстых книг (и проза, и пьесы) стоят у меня на книжной полке. В те годы ведущее издательство «Советский писатель» приглашало лучших московских авторов переводить литературу братских народов с подстрочников на русский язык. И гонорары были очень высокие (50 % получал автор, представитель той или иной народности, а 50 % – автор-переводчик). И таких была целая очередь. Например, мой друг, гениальный стилист москвич Юрий Казаков, перевёл с подстрочника узбекского языка автора Абдижамила Нурпеисова. И работой своей, своим «переводом» буквально родил на свет среднеазиатского писателя…
Однако всё это я вспомнила лишь потому, что недавно вся Россия широко отмечала столетие со дня рождения дагестанского поэта Расула Гамзатова. Ему, словно Пушкину, посвящались долгие передачи и по радио, и по телевидению, различные публикации в прессе, поэтические вечера и многие музыкальные концерты. Ну просто СМИ как с цепи сорвались! По возможности я следила за всем этим и всё ждала, когда же наконец прозвучат имена тех творцов, которые создавали на русском языке поэзию Расула Гамзатова. И конкретно двух московских поэтов – Наума Гребнева и Якова Козловского. Поскольку только через великое русское Слово имя Расул Гамзатов стало популярно и широко известно и в СССР, и во всём мире. И особенно прославилась, конечно, его легендарная песня «Журавли». Помните? «Мне кажется порою, что солдаты, ⁄ С кровавых не пришедшие полей, ⁄ Не в землю эту полегли когда-то, ⁄ А превратились в белых журавлей…»
Исполняют её всегда, везде и всюду. И большие, и малые хоры, и под деревенскую гармошку в клубах, и под сводные академические оркестры на высоких театральных сценах: «Летит, летит по небу клин усталый – ⁄ Летит в тумане на исходе дня, /Ив том строю есть промежуток малый – ⁄ Быть может, это место для меня!..» Просто и глубоко до гениальности. Поют и соло в маленьких ДК, и на тусовках в праздничных застольях. «…Настанет день, и с журавлиной стаей ⁄ Я поплыву в такой же сизой мгле, ⁄ Из-под небес по-птичьи окликая ⁄ Всех вас, кого оставил на земле»[3].
Великолепные строки звучат по всей земле – ив России, и в Европе, и даже в Африке и в Австралии.
Но почему-то я ни разу, ну ни разу не слышала имени истинного автора этих прекрасных русских слов – поэта Наума Гребнева, названного «переводчиком». В дни столетия Расула оно не прозвучало ни по радио, ни по ТВ. Помню, когда-то Наум, мой сосед по кооперативному дому «Московский писатель», между делом говорил мне о своей работе и о том, что в данном ему Расулом начальном подстрочнике (т. е. дословном переводе-абракадабре) не было никаких журавлей. А были лихие воины-джигиты, всадники на конях, которые в бою не должны были спотыкаться и отступать, а стремиться только вперёд и вперёд, к победе и бессмертию. А в песне, в переводе Гребнева, воины исчезли. И заменили их журавли.
И все, кто об этом знает и помнит, снимают шляпу перед светлой памятью поэта Наума Гребнева, щедро отдавшего, буквально подарившего свой талант прославленному национальному поэту Дагестана. Но почему-то в эти «гамзатовские» юбилейные дни в СМИ о поэте Науме Гребневе я не услышала ни слова. А очень жаль.
А что касается картины, живописного полотна «Народные поэты», задуманного Юрием Ракшой, то она, к сожалению, не состоялась. Хотя есть эскизы, наброски и мастерские рисунки – портреты героев. (Графика, бумага, итальянский карандаш, пастель.) В основном написаны с натуры у нас дома. И именно в нужном ракурсе задуманной композиции.
Кто в профиль, кто в анфас, кто в три четверти.
Помню, как мы, делегаты съезда Союза писателей, приезжали прямо из Кремля на моём жигулёнке на Преображенку, где мой муж уже готовил для гостей «поляну», жарил курицу, лук, картошку. Мустай Карим говорил: «Мы с Давидом и Кайсыном берегли эту молодую талантливую семью и не всегда брали с собой Расула, любителя горячительного и особенно фривольных шуточек и анекдотов». Хотя они высоко ценили юмор. И, подтрунивая, то и дело называли друг друга Гигантом, Гением, Атлантом, Титаном (у каждого было своё шутливое прозвище, как позывной). Расул был Гигантом («Гигант мысли»?). Он и правда был крупного телосложения – и живот, и фигура, и нос.
В подтверждение этого я вспоминаю Расула и его жену Патимат (Фатиму) в Карловых Варах, где мы одновременно лечились «целебными водами». По путёвкам Литфонда и со скидками для членов Союза писателей. И жили в роскошном многоэтажном старинном санатории «Империал» (на лесистой горе над городом). На одном этаже, даже в соседних номерах, через стенку. И этот «Гигант мысли» Расул, озорной выдумщик, остряк и большой любитель выпить, несмотря на свой возраст и вес, мог смело перелезть на мой соседний балкон, чтобы незаметно от жены улизнуть в город. И бедная Патимат потом разыскивала его по улочкам древнего немецкого городка Карлсбад (как известно, переименованного после Великой Отечественной войны в Карловы Вары) до самого вечера по разным кабачкам и ресторанчикам, пока не приводила уже «тёпленького» и виновато-послушного в столовую нашего «Империала» на ужин.