Ирина Ракша – Только свети, свети (страница 8)
Название новой книги будет «Последнее поколение» (это как бы моё обращение к внукам). Ведь мы, старики из прошлого века, почти столетние, и правда – последние. Боюсь, что – на Земле. Мы с прежними ценностями, которым верны. А потому вы, молодые и наглые, умные и самоуверенные, цените нас. Цените прежде, чем мы уйдём, умрём. Успейте хоть что-то услышать и взять у нас. Сохранить. Вдруг пригодится? А то ведь «прервётся связь времён».
«Нужно писать так, как говоришь», – сказал Вольтер, умница XVIII века. Вот так и я стараюсь писать уже в XXI веке.
Из песни: «Я знаю, с тобой не расстанемся мы. ⁄ Мы – память, мы – память. ⁄ Мы – звёздная память друг друга».
Чтобы стать Человеком, надо напрягаться.
Не бывает плохих или хороших народов. Бывают плохие или хорошие люди.
Благодарная присказка моей бабушки, встающей после обеда из-за стола и крестящей себя мелким жестом: «Бог напитал, ⁄ Никто не видал. ⁄ А кто видел, ⁄ Тот не обидел». Хорошее присловье. Захочешь, да не забудешь. Помню его всю жизнь.
Первым признаком очищения души является видение своей греховности.
Наша судьба в наших руках. А Бог как солнце. Он светит всем одинаково. И грешным, и праведным. И только от наших дел зависит, принимаем мы Его или нет. И в помощь нам для того и даны Божьи заповеди. Принимаешь ли ты их или отвергаешь, т. е. грешишь. Так что воистину – наша судьба в наших руках.
Мой папа был очень творческим изобретателем сельхозмашин, а также агрономом. В агрономии не было отрасли, в которой он бы не занимался и не сделал какого-то открытия. Растениеводство, земледелие, селекция, семеноводство. Даже работая в Красноярском НИИ СХ, он умудрился попутно вывести новый сорт темнокожего картофеля под названием «Фатима».
А я с детства помню, как он, будучи инспектором от сельхозминистерства по Сибири, то и дело привозил с собой с разных далёких экспериментальных участков целые снопы зерновых культур в нашу квартиру в Останкино. И эти сухие ароматные снопики, выращенные отцом, подолгу стояли на полу по углам в нашей спальне. И дивный запах хлебных колосьев ячменя, ржи, пшеницы помнится мне с самого раннего детства. Я, малышка, подходила к снопам и утыкала личико в эти чудо-колосья. Самым красивым и колючим был усатый ячмень. Ости пшеницы гораздо короче. А рожь голенькая, почти совсем без остей. Но особенно мне нравились метёлки сухого овса. Если пошевелить лицом в этих метёлках, то слышался словно бы перезвон овсяного поля на ветру. Очень красиво.
Порой папа вечерами после работы на радость мне клеил гербарий. Нарезал ножницами бумагу-миллиметровку и на эти листки аккуратно приклеивал колоски из разных снопов. Для каких-то своих отчётов, показов и лекций, доказывая генетическую преемственность. И снопы понемногу редели, да и мама порой корила: «Женя, ну сколько ещё я должна подметать этот мусор?» Хотя она всегда помогала ему и красивым почерком подписывала каждый листок гербария: где, когда и как выращен данный колосок. А мне было очень жаль постепенно исчезающих ароматных снопов. Однако осенью, со следующего урожая, папа привозил новые агрономические эксперименты. И снопы опять стояли в тех же углах. И стены нашей барачной квартирки словно бы раздвигались до размеров хлебных полей. И мне, малышке, особенно сладко спалось в аромате зрелых колосьев.
Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например, не читать их.
Безопасность государства – это важнее и главнее всего.
Да не оскудеет рука дающего.
В 30-е годы XX века на съезде депутатов Сталин сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселей». Но позже народ с издёвкой продолжил: «Шея стала тоньше, но зато длинней».
Утром мажу бутерброд, сразу мысль: а как народ?
Искусством надо заниматься после тридцати. Только тогда ты можешь хоть что-то в нём понимать.
В последнем докладе у военных от 19 декабря 2023 года В. В. Путин мудро сказал (после выступления министра Шойгу):
«У вас сегодня всё есть. И Россия ждёт от вас отдачи, верности, подвига…»
Помню, мой Юра как-то в молодости сказал: «Знаешь, Ирок, а ведь мы состаримся, сморщимся. И нам надо сейчас быть готовыми любить друг друга и старичками».
Вот я и люблю. И надеюсь, что это взаимно. А он так и остался молодым, черноволосым, сорокалетним.
Эту фразу знаю уже давно: «Если ты утром проснулся и у тебя ничего не болит, значит, ты умер».
Священник – это проводник воли Божией, проводник Его благодати к человеку. И посыл человека к Богу. Но если провод оказывается ржавым, то он перегорает, сгорает и вредит прежде всего самому себе. Богу всё явно.
Общежитие учит смирению, многотерпению и послушанию.
На Западе христиане умеют смеяться, но не умеют радоваться. На Востоке христиане не умеют смеяться, но умеют радоваться.
Человек должен приумножить изначально данные ему Богом таланты. Трудами своими в жизни. И в конце Господь спросит, насколько ты дар Его приумножил.
Про этику и эстетику.
Есть два понятия с названиями, имеющими близкое звучание (почти омонимы), но разный смысл. Этика – понятие внутреннее. Эстетика – понятие внешнее.
Например:
• облизывать пальцы – это значит вести себя не по правилам, неэстетично;
• а за глаза кого-то ругать – это вести себя неэтично.
Гармония же возникает, когда оба качества, этика и эстетика, сочетаются в личности со знаком плюс.
Поскреби покрепче любого либерала – и обнаружится обыкновенный фашист.
Главное производство у либералов – производить хорошее впечатление.
Наконец-то у нас в Государственной думе принимают закон о том, что русофобия будет считаться уголовным преступлением. Давно пора было его принять. Мы в России устали от русофобов, скрытых и явных.
Именно они раскачивают страну, а впрочем, такие были и раньше. Например, имя писателя Довлатова. И неслучайно сегодня наши русофобы именно его так раздувают, раскручивают. Лично мне его «изящная русофобия» была видна очень давно. Она на поверхности. Как же изысканно он ненавидел Россию. Его ядовитое слово о ней глотается читателем с особой лёгкостью. Ведь его повесть «Заповедник» (о пушкинском музее в Михайловском), а также иные тексты: о работе в таллинской радиоредакции, о жизни в Ленинграде, о своей собственной семье, жене Тамаре и родившейся дочке, тексты о Санкт-Петербурге – всё это не только грязь, очернение заповедника (сотрудников, экскурсантов и т. д.), но и собственной судьбы, да и глумление над всей русской культурой.
Вся его жизнь замешана на дрожжах русофобии и практически на ней строится. И неудивительно – он эмигрировал в Штаты не моргнув глазом, с лёгкостью Ивана, не помнящего родства, перешагнул, как грязную лужу, Атлантический океан (с берега балтийского на берег нью-йоркский). Бросил семью с трёхлетним ребёнком, написав лишь письмо: «Не обижайся, Тамара. Не такая уж я сволочь… Меня ведь тоже обидело государство – не печатает столько лет…» И там осел в диаспоре таких же, как он, ничтожных беженцев. И оказался «властителем дум» в анклаве подобных ему коллаборантов. И они его, глубокого алкоголика, даже объявили своим кумиром и героем. И более того, выпросили у местных властей назвать один из своих трущобских переулков Нью-Йорка его именем.
Да и у нас в стране книги Довлатова (как и книги заклятых русофобов Д. Быкова-Зильбертруда[4], Сорокина – редкого мастера мата, иноагента Акунина-Чхартишвили[5]) и по сей день продаются коммерсантами в книжных магазинах. И морочат читателям их простодушно-невинные головы.
Так что, как видите, Довлатов с его «заповедниками» не одинок. Для любого здравомыслящего в России это – яркий пример дисгармонии. Изощрённо-лёгкая форма письма и гнуснейшее содержимое.
Достоевский – такая глыба, что я даже подойти боюсь. Но снизу всё вижу. Понимаю и разделяю.
Блажен иже и скоты милует.
Если есть Бог, то я бессмертен.
О себе я давно поняла, что я оптимист-максималист. Что я в век наших бешеных перестроек – старомодна в своей вечной жажде добра, любви и happy end. И даже мои трагичные вещи (романы, повести, рассказы) с печальным концом всегда оставляют в душе надежду на добрый исход, на свет в конце тоннеля. Думаю, и жизнь моя должна кончиться не гробом, не слезами на тлении, а, как и следует православной, я с улыбкой ступлю на тропу, ведущую к вечной, лучшей жизни, к счастливой встрече с ушедшими ранее. В Боге.
Не знаю, как поступят критики или иные мудрые «веды» (и найдутся ли они для меня вообще), но я смело поставила бы своё творчество (особенно книги последних тридцати лет) как бы особняком, в стороне от общего русла сегодняшней литературы. Куда-то на бережок. Особенно мою «дневниковую прозу». В ней, я думаю, моя живая биография гармонично слилась, переплелась с искусством прозы, с мастерством Слова (документ плюс искусство). И в результате получилось новое (или хорошо забытое старое – с века XIX?) вкусное блюдо.
Человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста…