Ирина Ракша – Только свети, свети (страница 3)
Смой грех покаянием
В этих коротких записях я, к сожалению, пропускаю воспоминания о дивном острове Кипр, о посещении высоко в белых горах Кикско-го монастыря с дивными фресками, мозаиками и иконами, среди которых – чудотворный образ Кикской Божьей Матери, написанный рукой самого Апостола и Евангелиста Луки, так сказать, «с натуры», на деревянной части столешницы от стола, за которым сидели Христос с Апостолами в ночь трагической Тайной Вечери. Не вспоминаю и о храме, где долгие годы служил епископом воскрешённый Христом Лазарь Четверодневный.
Я видела, что ходить моему спутнику с палкой по ступеням храмов и каменистым взгоркам было трудно. Но он ни к кому не обращался за помощью и всё преодолевал мужественно. Вечером по судовому радио объявили, что после вечерней молитвы, проходящей обычно в часовне, необходимо перед завтрашним посещением Гроба Господня исповедаться у специально выделенных для этого священников.
Иеромонах Евфимий, старенький, худенький, беловолосый, с которым я порою беседовала на палубе на богословские темы, ждал меня. На столе перед ним лежали крест и Евангелие. Я преклонила колени. И голубоглазый старичок превратился в строгого духовного пастыря. Он исповедовал лицом к лицу, глаза в глаза, словно духовным взором заглядывал в тайники моей души. И грехи мои, порою забытые, мелкие или казавшиеся незначительными, возрастали, к моему стыду, всплывая в памяти, и требовали покаяния и слёз очищения. И я действительно за слезами уже не видела голубых всевидящих глаз монаха и говорила, говорила, точно самому Богу. Но потом, когда я уходила из часовни, было уже легко, словно, плача, омылась животворным дождём. Вспоминала когда-то читанные слова Димитрия Ростовского: «Если бы какой Государь или суд гражданский повелел или силой понудил иерея открыть грех духовного сына и если бы мукой и смертью грозил, иерей должен умереть паче, нежели печать исповеди нарушить».
Белая лестница – лествица
11 августа 1994 года, после заутрени, мы молча поднялись наверх и, словно первые в мире паломники, заворожённо стояли на носовой палубе корабля, с волнением смотрели, как в косых лучах раннего, восходящего солнца родилась и стала наплывать на нас и, приближаясь, расти полоска земли. Святой земли. Белокаменная Хайфа и всё остальное обжитое, со скупой зеленью невысоких олив побережье. Вплоть до города-храма Иерусалима с блистающими тут и там куполами, где каждый камень – сама история, сама жизнь и словно сам Бог. И дрогнуло сердце, и захватило дух от этой такой долгожданной, знакомой и незнакомой картины.
Около полудня наши автобусы по тёмному (среди белых прибрежных песков) шоссе один за другим ехали в Иерусалим. В современный Тель-Авив мы не заезжали. Но на развилке дорог заметили, пожалуй, единственный памятник – основателю Израиля Теодору Герцлю. Храня библейскую заповедь «Не сотвори себе кумира», памятников здесь почти не сооружают. Здесь каждый камень – святыня. Через всю новую часть Иерусалима мы проехали к югу, в Вифлеем, как бы слитый с Иерусалимом и ставший его пригородом. Здание парламента мы проглядели мельком, проездом. Зато особое внимание привлекла лестница Иакова, начинающаяся с земли белокаменными ступенями и кончающаяся вверху такими же ступенями, как бы обрывающимися в стремлении вырваться в небо. Эта лестница – символ человеческой связи с Богом и в тоже время невозможности при земной жизни достигнуть Царствия Небесного. Ведь оно и в тебе. Такие лестницы вместо памятников вождям, простирающим куда-то руки, следовало бы ставить у нас по всем городам и весям. Хотя и без лестницы Иакова следует знать, что строить Божье Царство без Бога невозможно. И очистительное покаяние за годы «беспредела» следует принести не друг другу, а Богу, которого мы часто забываем.
«Хлебный дом»
Белые и тёплые, словно живые, древние камни Вифлеема – «Хлебного дома». Низкие (для смирения гордыни) врата, скорее, двери, при входе в храм Рождества. Здесь две тысячи лет назад родился Богочеловек, крошечный малыш – Иисус – с розовой нежной кожей и младенческим пушком волос. За стенами храма – идиллический библейский пейзаж. Разбросанные по склонам белые камни, сухие колючки, редкие кустики, белый песок и пронзительно-голубое бесстрастное небо. На этих обширных пастбищах пастухи всё так же водят свои стада коз и овец, словно и не утекло с тех пор двух тысяч лет. Но рождение этого мальчика было столь значительно и явление Иисуса Христа так потрясло мир, что с этого момента люди начали на планете новое лето-исчисление. Началась новая эра. А земная жизнь тридцатитрёхлетнего Богочеловека была описана в первом веке его учениками-апостолами – Матфеем, Лукой, Марком, Иоанном в Евангелиях (что в переводе означает «Благая весть).
В храме Рождества шарканье сотен и сотен ног. Мимо мощных коринфских колонн из красного известняка паломники сплошным потоком движутся к Гроту Рождества. Меня не оставляет чувство нереальности происходящего. Но ноги нащупывают нисходящие ступени, руки – завешенные тканью стены Грота. Наконец стало можно с трудом разогнуться. В маленькой пещере сладко пахнет ладаном. Вот она – в беломраморном полу четырнадцатиконечная серебряная звезда указывает точное место рождения Иисуса. Пятнадцать серебряных светильников освещают Грот и место Яслей, куда был положен спелёнатый ребёнок. Хочется побыть здесь одной, проникнуться, прочувствовать, прочесть молитву. Но народ надвигается нескончаемым потоком. И приходится выходить, поспешая за своими, чтобы не отстать, не затеряться, а на улице – чтобы смелее отбиваться от назойливых арабских мальчишек, продающих открытки и веера и безошибочно определяющих русских.
«И последние будут первыми…»
Гора Фавор и храм Преображения, Иордан и Кана Галилейская, Гора искушений и Назарет – ожившее Евангелие. Мы ездили на автобусах, ходили пешком и будто листали каменные страницы истории. Впечатлений и записей хватило бы на целую книгу. Факты истории словно материализовались, облеклись в реальность.
А с чем сравнить погружение в тугие, быстрые и в то же время спокойные воды Иордана, текущие, кстати, из озера? Шаг за шагом мы молча погружались в прохладные воды. Я ощутила ни с чем не сравнимое благоговейное чувство самой Сути истинного Крещения: омовения, очищения святой водой от всяких скверн. Среди раскидистых, ветвями склонённых к воде эвкалиптов, чем-то похожих на русские ивы, мы в белых, загодя приготовленных одеждах, очевидно, походили на первохристиан. И даже чудилось: вот сейчас вдали сойдёт с каменистого холма неприметная фигурка Иисуса – и все замрут в ожидании, следя за его приближением. А Иоанн Креститель скажет тихо:
Уже темнело, и над Старым Иерусалимом в тёмном южном небе засияли резкие нереальные звезды. Пахло цветами и жареными орехами. Голоса менял и уличных торговцев стали звучать реже, приглушённее. Закрывались у стен Старого города мелочные лавки арабов. Сюда, в Старый город, за ограду, не проникал шум машин, и казалось, что всё происходившее когда-то может произойти и повториться вновь.
В толпе я увидела Виктора Петровича. Выражение лица его было возвышенно и отрешённо. Мы стояли у бывшей резиденции Понтия Пилата, где тот произнёс своё небезызвестное: «Я умываю руки», – и отдал Иисуса на мучения. Здесь начался Крестный путь Христа. Некоторое время мы шли молча с Виктором Петровичем Мангушевым рядом. Он был с палкой и извечным своим рюкзаком за спиной. На мой вопрос, как себя чувствует, ответил: «Я не себя, я Его чувствую…»
Мы молча двинулись по Крестному пути Спасителя нашего – по узким каменным улочкам, где затихал шум и гасли огни арабских сувенирных лавочек.
Крестный путь. Улица Скорби. По этим вековечным камням ступали Его ноги. Здесь капала Его кровь, заливавшая избитое лицо, здесь, выбившись из сил, делал Он остановки. Падал, прикасался к стене, опирался на крест. Здесь встретил прибежавших и плакавших от горя женщин. Изнемогая под тяжестью креста, Он повернул исстрадавшееся от боли лицо и проговорил спёкшимися губами: