Ирина Первушина – Третья дорога (страница 8)

«Чего пожелает новый хозяин? Почему Шарль меня отдал, хоть и против воли?»

Ответов пока не находилось. Безумного палача в Триволи, а потом в подвале Хавьер успел хорошо изучить. Каким окажется Тирдэг?

Шаги стали еще громче, стукнул засов, потом резко распахнулась дверь, и опять раздался звук шагов. Совсем близко.

– Так… Что у нас тут… – И до того строгий голос загрохотал гневом. – Эгор!!! Ко мне бегом! Что за балаган ты тут устроил? Вы б ему еще щеки накрасили! А потом в сундук посадили и бантом сверху завязали! Кого ты хотел обмануть? Будто я не знаю, как Шарль не любит делиться игрушками.

– Простите нас, грэд… – виновато забубнил растерявший всю прежнюю уверенность Эгор. – Мы хотели угодить вам… Боялись, что он помрет до вечера… Уж больно дохлым казался… Ни стоять, ни сидеть не мог, да то и дело в обмороке…

– Довольно, – резко прервал Тирдэг. – Все ясно. Значит, так. Слушай меня, Эгор, сейчас очень внимательно. Займешься новым пленником лично. И лично ответишь мне за результат. Сроку тебе даю две недели. Я желаю увидеть здорового, вменяемого человека, а не эту дохлятину! Понял меня? Делай все, что нужно. Что можешь и что не можешь. Гоняй лекарей, не жалей денег. Пускай принесут кровать. Если будет нужно, корми его силой или сам с ложечки, пой колыбельные или заказывай молебны о здравии, но чтобы он был на ногах, в трезвом уме и твердой памяти! Ясно?! Теперь ты. Здесь твой хозяин. Я желаю, чтобы ты приветствовал меня, как порядочный пес. Голос!

Не успел Хавьер открыть глаза и что-то подумать, как его кинуло на четвереньки. Голова задралась, а изо рта вырвался радостный повизгивающий лай.

Такого унижения князь Норрьего не испытывал ни разу в жизни. Не в силах сопротивляться творившемуся безумию, он крепче зажмурился, стараясь остановить злые слезы.

– Довольно. Лежать. Делать только то, что скажут. Отомри.

Быстрые четкие удаляющиеся шаги, резкий стук двери. Упавший на пол Хавьер до хруста стиснул зубы. Открывать глаза не хотелось.

Две следующие недели слились для Хавьера в одну сплошную изощренную пытку.

В Триволи он не задумывался о том, как себя чувствует. Об этом Хавьер вспоминал в самую последнюю очередь, да и тюремщики старались изо всех сил, чтобы узник оставался здоровым.

В подвале началась совсем другая история. Шарль буквально дышал его болью. Каждый день старался придумать что-то новое, чтобы сломить волю плененного князя, растоптать его гордость, заставить унижаться и молить о пощаде или просто выть в кляп. Вначале Мадино развлекался тем, что полностью брал под контроль тело пленника, потом такая забава наскучила. Шарль разрешил ему двигаться и даже говорить, чтобы видеть результат своих жестоких игр.

Первые несколько месяцев Хавьер держался. Молчал, когда ему не запрещали. Когда приказывали кричать, находил силы на издевки, хотя бы в интонациях. Дальше не смог. Потому что не захотел. Он посчитал себя не вправе жить. Быть человеком. Просто быть. Хавьер решил, что раз уж он оказался здесь и в таком положении, то заслужил это и должен искупить все, что натворил и в этой жизни, и в прошлой.

Он винил себя за всех погибших по его вине. От жертв последних войн и Рэя до матери, сестер и любимой. Да, и в их смерти тоже виноват был только он один.

В тот день, много лет назад, Хавьер, как на крыльях, летел в Норрвальдо после недельной отлучки по делам княжества. Он думал только о том, что совсем скоро сможет увидеть, обнять и поцеловать ту, что стала ему дороже жизни.

Вдруг, проезжая окружавшие предместья холмы, он почувствовал укол в сердце, а потом уловил тихий стон. Хавьер осадил коня и осмотрелся. Где-то рядом находился человек в беде! Вскоре несчастный нашелся. В тени одного из абрикосовых деревьев лежал бедно одетый старик.

Хавьер спешился и подошел ближе. Несчастный еле дышал. Поняв, что тут нужна неотложная помощь, Хавьер осторожно поднял беднягу на коня и сел в седло рядом. Так они доехали до замка. Там княжич передал больного в заботливые руки слуг и побежал к любимой.

О старике он больше не вспоминал, зная, что того обязательно подлечат и найдут где жить. И все шло бы, как обычно… Но три недели спустя в замке начали умирать люди. Вначале конюх, потом кухарка, потом трое детей, потом старый архивариус… Когда забили тревогу, лихорадка поразила уже половину жителей палаццо. Мать и две старшие сестры Хавьера тоже слегли с жаром.

Вот тогда та, что была дороже всего, и заставила его уехать на два месяца.

Когда Хавьер вернулся, его встретили только поседевший, разбитый параличом отец и четыре новых урны с пеплом в княжеской усыпальнице.

Того, что он сам, своими руками, принес больного черным мором старика в замок и тем самым убил всех близких, Норрьего себе так и не простил.

Сейчас, ощущая жгучую вину за всех, кого потерял, не сберег, убил или приказал убить, Хавьер счел себя достойным всех получаемых мук и перестал сопротивляться Мадино. Даже в мыслях. Перестал бороться, отстаивая себя как личность.

Он плакал, кричал, умолял, захлебываясь в слезах и крови… Постепенно Хавьер привык быть никем, просто куском плоти для забав злого мальчишки. Без имени, прошлого, будущего, мыслей, без гордости, без принципов. Быть тем, кем его хочет видеть хозяин. Звериным чутьем угадывать, чего от него хотят в этот раз: упираться до последнего, чтобы палачу победа показалась слаще, или сдаться сразу, признав себя лишь ничтожным рабом у ног господина.

Время перестало существовать. Хавьер часто лежал без чувств и совсем потерял ему счет, не видя дневного света. Ему казалось, что прошли десятилетия. Смерти все не было и не было. Стихии тоже оставили его. Все оставили его. Он совсем ничего не слышал. Мир за пределами подвала исчез.

Но вот Хавьер в полубреду почувствовал, что в состоянии не ответить на вопрос хозяина. Что-то новое и совсем непонятное.

А затем, впервые за вечность, вдруг оказался на улице. Стылые камни, лед, лужи, солнце, воробьи… Все казалось сном. Пробужденным от холода краем разума он уловил на себе чей-то удивленный взгляд и вроде бы даже услышал имя. Норрьего?.. Кто такой Норрьего? Что это вообще значит?

Потом до Хавьера стали долетать обрывки разговора. Самое главное, что сумел зацепить: «он здесь чуть больше года». Год… Всего лишь год. «Князю Тарда…»

От нового хозяина ждал того же: подвал, боль, унижения. Случился только подвал. А дальше началась пытка, к перенесению которой Хавьер оказался не готов. Его заботливо мыли, тепло одевали, укладывали на мягкую кровать. Вкусно и сытно кормили. Раз за разом приходили лекари. Постепенно все перестало восприниматься как потрясение, стало привычным. Вслед за оживающим телом потянулся и разум. Хавьер вспомнил все. Кто он, где, как и почему здесь оказался. Кем был и кем стал. Отец. Муж. Король. Князь. Фельдмаршал. Гарошод. Эти слова горько отзывались в сердце, тянули за собой лица тех, кого не стало. Кто погиб на войне, которую выиграл он. Кто исчез за гранью мира третьей дороги…

Все то, что, казалось, навсегда раздавили в его душе нечеловеческие пытки, вдруг ожило. И Хавьеру стало страшно. Он понял, что уже не сможет бездумно валяться у Драммонда в ногах. Не сможет не опустить взгляд. И его наверняка опять станут ломать. Долго и жестоко. Захотелось сорвать повязки, отказаться от еды и лекарств. Снова стать тупым, безразличным ко всему куском плоти… Но такого выбора у него тоже не осталось.

Мало того, что Хавьер не мог ничего сделать без приказа, Эгор приставил к нему троих слуг, которые, сменяя друг друга, следили за пленником круглосуточно. Меняли повязки, поили лекарствами, кормили, не позволяли вставать. И Хавьер, волей-неволей, поправлялся и набирался сил. Осколки разума снова складывались в сложные узоры, мозг требовал размышлений и новых задач. В конце концов, Хавьер сдался и признался себе, что этот бой Тирдэг выиграл. Смог свести на нет все труды Шарля и получить в распоряжение живого врага, а не его пустую оболочку. Впрочем, врагом Драммонда Хавьер не считал. Он не знал, как к нему относиться. Просто не ждал ничего хорошего.

«Князь Тарда. Кто он теперь? Какое положение занимает при дворе? Почему может влиять на Мадино? И действительно ли может?»

За каждым из вопросов тянулся шлейф воспоминаний и рассуждений. Но к какому-то определенному выводу Хавьер так и не пришел. Опять вспомнился почему-то отдавший его Тирдэгу Шарль.

«Он жаждал только боли.

Новоявленный король еле-еле дождался конца войны, чтобы наконец-то начать со мной забавляться. Как ребенок, которому из-за болезни временно запретили сладкое. Зато потом, когда разрешат, – его уже не остановить. Я нисколько не удивился бы, если б Шарль однажды так увлекся, что запытал меня насмерть. Коронованного палача останавливало только то, что убить можно лишь однажды. И, возможно, то, что я ему еще могу когда-то понадобиться вне подвала. А тут он любимую игрушку отдал. Насовсем. Отказался от всех прав, что вовсе на него не похоже.

Ясно одно. Тирдэг всегда был и остается серьезным противником. То, как он говорил со слугами, выдает сильного, властного человека, не привыкшего к возражениям. Эгор, насколько я помню, упоминал, что грэд долго воевал. А Шарль никогда про него не рассказывал. Это может значить то, что Драммонд действовал своим умом, а не воплощал в жизнь мои выкладки. И, судя по всему, стал не меньше, чем генералом…»